Скала предков

Я бы хотела кремировать их тела.

Ну то есть, если бы была возможность — я бы кремировала их тела. Отвезла бы в ближайший крематорий и заплатила бы эти шестьсот фунтов, черт бы их побрал.

Я бы кремировала их тела.

Я бы нашла отличного скульптора. Нет, лучшего. Я бы нашла лучшего скульптора во всей Британии и заказала бы ему их статуи. Знаешь, такие, в полный рост.

Я бы отдала ему фотографии с их свадьбы и видеозаписи с наших походов на пикник. Конечно, папа снимал не только это, но все остальное не настолько личное. На всех других видео вокруг толпа народу, каких-то родственников, незнакомых людей. Нет, эти записи бы не подошли.

Я бы заплатила ему двойную цену, чтобы он добавил в смесь пепел и вылепил мне их.

Молодых, красивых, полных жизни.

Да, Малфой, практически таких же, как мы с тобой. Точнее таких, как ты, потому что я не очень жива, если ты помнишь.

Я бы поставила обе скульптуры (или одну — двойную — я еще не решила) на заднем дворе. В тени большого дуба.

Знаешь, он весной до неприличия лиственен (это новое слово, Малфой. Мне нравится это новое, придуманное мной, слово). Я хочу сказать, что на нем до безобразия много листвы весной. Каждую зиму он теряет ее всю: она осыпается, обнажая голые сухие ветки, которые царапают своими острыми когтями ветер и пространство, она оставляет дерево практически беззащитным. Все, что может большой Ник (да, я дала имя дереву, Малфой, не смейся над этим, ты не знаешь, сколько зим мы с ним пережили), — это царапать своими тонкими кривыми ручищами воздух, разрывая ткань тишины в мелкие клочья. Я ненавижу, когда приходит зима, Малфой. Она несет с собой его содрогающий душу скрип.

Иногда мне хочется их сломать, все до единой. Мне хочется вырвать с хрустом каждую веточку моего беззащитного Ника.

Я люблю его настолько, что готова выкопать его из земли и перенести в свою комнату. Туда, где не будет ветра, и он перестанет так протяжно и надрывно рыдать.

Если бы я все еще жила в том доме, Малфой, я именно так бы и сделала.

Я бы поставила их статуи в его тени и вечерами выходила бы пить с ними чай. Да, Эрл Грей, да с сахаром. Малфой, не пялься на меня, как на душевнобольную, пожалуйста. Ты, знаешь ли, не менее сумасшедший, чем я. Ты четыре месяца в году выпадаешь из общественной жизни, чтобы выслушивать мои дурацкие мысли и получать сомнительное удовольствие лицезреть мою физиономию каждый день.

Так вот. Я бы сидела в тени огромного Ника, пила бы отвратительный чай с отвратительным сахаром и закусывала пирожными у них на глазах. Ха-ха! Представляешь, они бы видели, как я ем всю эту глюкозу, но ничего не могли сделать. Они бы, возможно, ругались. И уж точно бросали укоризненные взгляды. Но ничего бы не могли сделать.

Ну ведь не вырвали бы они у меня сладости из рук, правда?

О, Малфой, если бы я могла претворить этот план в жизнь, то ты был бы первым, кто удостоился чести быть приглашенным на чаепитие под дубом.

Этот туман слишком матовый и густой, Малфой.

Я не могу видеть ничего, кроме кончика собственного носа. Я не могу даже рук своих видеть, если не подношу их к самым глазам.

У тебя белесые ресницы и слишком бледная кожа. Ты, наверное, и носа своего не видишь, не то, что рук.

Но я слышу, как ты дышишь. То есть, я, наверное, слышала бы, если бы ты дышал.

Если бы ты здесь был.

Заворачиваюсь в полотенце, вытираю зеркало рукой. Мне нравится все делать руками — не палочкой. Мне нравится чувствовать, как напрягаются мои мышцы, как натягивается кожа, как приходят в движение суставы. Это доставляет мне физическое удовольствие от самого процесса и моральное — от его осознания.

Да, я маггла, да, я грязнокровка, да, я совсем не для этого мира.

Но что-то же держит меня здесь?

Или это кто-то?

Малфой, это, случаем, не ты?

Думаю об этом и непроизвольно хихикаю. Скорее по привычке, чем на самом деле, считаю это смешным. Потому что после того, как меня официально признали мертвой, ты остался единственным, кто знал о моем существовании. И кто свято хранил эту тайну. Ты и портреты твоих родителей.

Иногда у тебя странный взгляд — такой искренне-нуждающийся. Такой откровенно-зависимый. Мне становится от него физически плохо, потому что он не позволяет мне забыться.

Босые ноги холодит мрамор. Переступаю с одной на другую, ощущая, как приятный холодок постепенно поднимается от ступней до колен — и выше. У тебя все в мраморе и позолоте: от яркого блеска зеркальных рам до сверкающей желтизны лепнины стен. Я совсем не против роскоши и уюта, но, когда я возвращаюсь, хотелось бы видеть вокруг что-то кроме раздражающего света и мерцающих бликов со всех поверхностей.

— Грейнджер, — ты уже заждался, я слышу это по твоему тону. Если сосредоточиться, то можно даже услышать, как ты похрустываешь костяшками пальцев от нетерпения.