Фандом: Гарри Поттер. Дра-ко. Два слога, пять букв, океан запахов и ощущений. Белые пряди твоих волос падают мне на лицо и щекочут, скользя по щекам, застревая в моих ресницах. Яркий солнечный свет отражается в них, и они словно горят ведьмовским огнем — стальные нити, платиновые стрелы, ледяные иглы, раскалывающие мою сетчатку. Твой свет — отраженный и холодный — ведет меня из темноты к тебе. Ты мой маяк, Драко. Ты маяк посреди океана белесой дымки, плотного сгустка бесцветной материи, который ведет меня домой.
Добавить в моё избранное
29 мин, 5 сек 17627
Я пошла за тобой не из чувства долга или обостренного чувства справедливости. Я пошла за тобой, потому что мне больше нигде не было места. Потому что я не могла ходить на рейды, не могла сидеть в засаде, не могла чертить схемы или лечить раненых — я была бесполезна. Я чувствовала себя отработанной шестеренкой, винтом с сорванной резьбой, треснувшим зеркалом.
И ты мне казался таким же — чужеродным, отторгаемым, отчужденным.
Потому что после той ночи, что мы впервые провели вместе, я поняла, что в нас больше общего, чем хотелось бы. Потому что ты понимал мою затравленность. Понимал мою разбитость. Потому что на каком-то подсознательном уровне ты уже был мне ближе тех, с кем я провела столько времени, сколько никогда не проведу с тобой.
«Никогда — это слишком долго».
Правильно, Малфой, никогда — это слишком долго. И слишком неопределенно.
Скажи мне, неужели ты планировал прожить вот так всю жизнь — закрываясь в поместье на треть года? Неужели ты и правда собирался отдавать свою жизнь по частям взамен на то, чтобы я появлялась? Неужели ты настолько меня ненавидишь, что заставлял бы переживать этот ужас и одиночество по ту сторону снова и снова?
А как же семья, Малфой? Как же честь, продолжение рода, укрепление положения?
Как же все то, что вдалбливалось тебе с детства?
Неужели одна полудохлая грязнокровка стоит того, чтобы от всего этого отказаться?
Неужели я стою того?
Что-то теплое и шершавое скользит по моему животу, заставляя кожу покрываться мурашками. Приоткрываю один глаз и тут же щурюсь, потому что яркий солнечный луч бьет мне прямо в лицо.
— Ты забыл закрыть шторы?— у меня сонный голос и я гоню мысли о вчерашнем разговоре прочь. Нам осталось несколько часов и пусть они пройдут мирно.
— Я их и не закрывал, — ты продолжаешь целовать мне шею, слегка прикусывая кожу за ухом, — зачем?
— Я же просила, Драко, — Мерлин, почему ты иногда бываешь таким толстолобым?
— Когда это? — хитро улыбаешься и нависаешь надо мной. — Не припоминаю.
— Мерлин, какой же ты придурок, — улыбаюсь и притягиваю к себе. Ты целуешь меня, и я закрываю глаза, отключаясь от окружающего мира, не желая думать о том, почему твои волосы непривычно короткие и куда делись алые хлопковые простыни.
Как-то раз, когда тебя срочно вызвали в Министерство, а мне пришлось коротать время в одиночестве, у меня случился на удивление «не светский» разговор с твоей матерью.
Она говорила: «Гермиона, поймите меня как мать, чей ребенок страдает».
Она говорила: «Гермиона, поймите меня как женщину, которая видит, что её семья рушится на глазах».
Она говорила: «Гермиона, поймите меня, я желаю Драко только счастья, которого вы ему дать не сможете».
Она говорила о том, что ты запутался. Что ты потерялся между реальностью и вымыслом (это её тонкий намек на меня, видимо) и что тебе все труднее возвращаться к нормальной жизни после моего ухода.
И сейчас, пока мы скачем по всему мэнору, пытаясь укрыться от атаки Пожирателей, я понимаю, что она хотела сказать.
Я запуталась, Малфой. Я, черт возьми, не понимаю, что происходит.
Это идиотское ощущение дежавю, когда кажется, что где-то уже такое видел, когда-то уже такое переживал.
Мы стоим, тесно прижавшись друг к другу, в очередной нише, и мой бок кровит. Все как в тот день, когда я умерла: тот же коридор, та же ниша, та же толстовка.
Ты говоришь мне: «Я куплю тебе сотню новых толстовок, джинсов, платьев, сумок и драгоценностей, как только мы выберемся отсюда живыми, слышишь, Грейнджер», — и меня накрывает осознание происходящего.
Я замечаю странное свечение, исходящее от тебя, вижу, как странно полыхают факелы над головами — словно не огонь в них, но белый плотный светящийся туман, который я так долго имела неудовольствие наблюдать. Я смотрю вокруг и понимаю, что ты все же нашел способ вернуть меня к жизни.
Ты не опустил рук.
Ты не сдался.
И ты мне казался таким же — чужеродным, отторгаемым, отчужденным.
Потому что после той ночи, что мы впервые провели вместе, я поняла, что в нас больше общего, чем хотелось бы. Потому что ты понимал мою затравленность. Понимал мою разбитость. Потому что на каком-то подсознательном уровне ты уже был мне ближе тех, с кем я провела столько времени, сколько никогда не проведу с тобой.
«Никогда — это слишком долго».
Правильно, Малфой, никогда — это слишком долго. И слишком неопределенно.
Скажи мне, неужели ты планировал прожить вот так всю жизнь — закрываясь в поместье на треть года? Неужели ты и правда собирался отдавать свою жизнь по частям взамен на то, чтобы я появлялась? Неужели ты настолько меня ненавидишь, что заставлял бы переживать этот ужас и одиночество по ту сторону снова и снова?
А как же семья, Малфой? Как же честь, продолжение рода, укрепление положения?
Как же все то, что вдалбливалось тебе с детства?
Неужели одна полудохлая грязнокровка стоит того, чтобы от всего этого отказаться?
Неужели я стою того?
Что-то теплое и шершавое скользит по моему животу, заставляя кожу покрываться мурашками. Приоткрываю один глаз и тут же щурюсь, потому что яркий солнечный луч бьет мне прямо в лицо.
— Ты забыл закрыть шторы?— у меня сонный голос и я гоню мысли о вчерашнем разговоре прочь. Нам осталось несколько часов и пусть они пройдут мирно.
— Я их и не закрывал, — ты продолжаешь целовать мне шею, слегка прикусывая кожу за ухом, — зачем?
— Я же просила, Драко, — Мерлин, почему ты иногда бываешь таким толстолобым?
— Когда это? — хитро улыбаешься и нависаешь надо мной. — Не припоминаю.
— Мерлин, какой же ты придурок, — улыбаюсь и притягиваю к себе. Ты целуешь меня, и я закрываю глаза, отключаясь от окружающего мира, не желая думать о том, почему твои волосы непривычно короткие и куда делись алые хлопковые простыни.
Как-то раз, когда тебя срочно вызвали в Министерство, а мне пришлось коротать время в одиночестве, у меня случился на удивление «не светский» разговор с твоей матерью.
Она говорила: «Гермиона, поймите меня как мать, чей ребенок страдает».
Она говорила: «Гермиона, поймите меня как женщину, которая видит, что её семья рушится на глазах».
Она говорила: «Гермиона, поймите меня, я желаю Драко только счастья, которого вы ему дать не сможете».
Она говорила о том, что ты запутался. Что ты потерялся между реальностью и вымыслом (это её тонкий намек на меня, видимо) и что тебе все труднее возвращаться к нормальной жизни после моего ухода.
И сейчас, пока мы скачем по всему мэнору, пытаясь укрыться от атаки Пожирателей, я понимаю, что она хотела сказать.
Я запуталась, Малфой. Я, черт возьми, не понимаю, что происходит.
Это идиотское ощущение дежавю, когда кажется, что где-то уже такое видел, когда-то уже такое переживал.
Мы стоим, тесно прижавшись друг к другу, в очередной нише, и мой бок кровит. Все как в тот день, когда я умерла: тот же коридор, та же ниша, та же толстовка.
Ты говоришь мне: «Я куплю тебе сотню новых толстовок, джинсов, платьев, сумок и драгоценностей, как только мы выберемся отсюда живыми, слышишь, Грейнджер», — и меня накрывает осознание происходящего.
Я замечаю странное свечение, исходящее от тебя, вижу, как странно полыхают факелы над головами — словно не огонь в них, но белый плотный светящийся туман, который я так долго имела неудовольствие наблюдать. Я смотрю вокруг и понимаю, что ты все же нашел способ вернуть меня к жизни.
Ты не опустил рук.
Ты не сдался.
Страница 8 из 8
