Фандом: Гарри Поттер. Гермиона живет ради того, чтобы напоминать всем вокруг, для чего сражался Гарри. И для чего он погиб. Она готова отдать ради этого все, что у нее есть, готова мстить даже тем, кого уже забрала сама смерть. Но так ли это возможно? И в той ли реальности живет Гермиона?
Добавить в моё избранное
24 мин, 29 сек 17083
— А о чем?
— О сожжении тела Беллатрисы Лестрейндж, — не поворачиваясь, сообщает Гермиона и выходит в коридор.
Добби хватает ее за руку — Гермиона не чувствует этого, потому что тело все еще ломит от боли, а просто видит и отмечает на краю сознания, — рядом раздается голос Гарри, ему что-то отвечает Рон. Гермиона не понимает, о чем идет речь, но продолжает сжимать крохотную ладошку. Ей кажется, что только так она сможет унять боль. Зрение фокусируется на происходящем в гостиной: вот Драко отбегает к камину — туда, где трясется от страха жалкое подобие сиятельного Люциуса Малфоя, — вот Нарцисса с трудом поднимается с пола, опираясь о кресло; а вот Беллатриса… выкрикивает какое-то заклинание — Гермиона не может разобрать слова, — и из ее палочки вырывается крохотный голубой шар. Другой рукой она запускает в их сторону — Гермиона все еще не может сообразить, кто где находится, — кинжал. И громко хохочет. А потом их утягивает аппарационный вихрь.
Они приземляются на мелководье, одежда моментально становится мокрой. Холодный ветер тут же пробирает до костей, но Гермионе эти ощущения кажутся счастьем — не боль, перемалывающая все кости, и то хорошо. Она слышит крик Гарри, видит лежащего у него на руках Добби. Наволочка на нем пропитывается кровью, растекающейся разводами поверх грязи, а глаза меркнут. Вернее, меркнут не глаза, а жизнь в них. Странно такое наблюдать, но Гермиона почему-то обращает внимание только на это, ей совсем не больно от потери друга.
Что происходит дальше, она помнит очень смутно — кто-то куда-то идет, ее саму почти несут на руках. Кажется, где-то рядом звучит голос Флер с этим ужасным французским акцентом, но Гермиона не может утверждать это наверняка. Приходит в себя она уже в кровати, в окно светит солнце, и на какое-то короткое мгновение кажется, что жизнь прекрасна, сейчас начнется завтрак в Большом зале, и профессор Дамблдор пожелает всем удачного дня. Потом приходит осознание происходящего, и Гермионе моментально хочется зарыдать, но она берет себя в руки и вылезает из-под одеяла.
Пока она умывается, в голове постепенно выстраиваются картинки произошедшего в Малфой-мэноре. В последнем кадре появляется маленький голубой шар, но Гермиона упорно не может вспомнить, в кого же он попал. Поэтому она со всех ног несется вниз, чтобы убедиться, что все живы и здоровы. Гарри смотрит на нее удивленно, а Рон даже отрывается от своего бутерброда. У Гермионы с души, кажется, падает огромный булыжник.
— Кингсли, ты ведь понимаешь, почему я хочу этого добиться, — спокойно возражает Гермиона. Они уже минут пятнадцать спорят о ее ходатайстве, но никак не могу прийти к какому-то логичному и устраивающему обоих решению.
— Понимаю. Но совершенно не вижу смысла опять привлекать внимание к прошедшей войне. У нас в мире только-только все устаканилось, зачем лишний раз волновать людей?
— Но мы же устраиваем день памяти погибших, — невозмутимо отвечает Гермиона. — Почему бы не сжечь труп Беллатрисы у всех на виду? В назидание, так сказать.
— Это день Победы, Гермиона, — укоризненно одергивает ее Кингсли. — И что за назидание получится? Она была подвергнута поцелую дементора. Что может быть назидательнее?
Гермиона передергивает плечами — она видела поцелуй и слышала вопли Беллатрисы, но ей этого было мало.
— Но Кингсли! Из-за нее умер Гарри! — голос Гермионы чересчур звонкий, в нем слышны все ее эмоции, но ей уже плевать. Она обязана отстоять свое право на месть. — А мы просто похороним ее на кладбище Азкабана? Среди сотни безликих мертвецов, которые не сделали ничего столь же ужасного? Ты бы еще Волдеморта предложил там же похоронить. Его-то мы сожгли.
— Да, — соглашается Кингсли, устало опускаясь в кресло. — Потому что опасались, что кто-нибудь попытается его возродить. Да и получится, будто мы приравняли какую-то неуравновешенную фанатичку к самому опасному волшебнику столетия.
— А сейчас все выглядит так, как будто он действительно был настолько велик, что мы до сих пор его до ужаса боимся, — скучающе замечает Гермиона.
— Действительно. А сожжение Беллатрисы не покажет, что мы и ее боимся, — саркастично заявляет Кингсли.
Гермиона вздыхает, понимая, что ни к чему толковому они так не придут.
— Хорошо, и что ты предлагаешь? Может, еще и Малфою разрешить забрать тело? — с насмешкой интересуется она.
— А почему бы и нет? — оживляется Кингсли. — Покажем себя демократичным правительством.
Гермиона закатывает глаза и молчит.
— Да, точно, так и сделаем, — Кингсли пишет что-то на листе с ее ходатайством и ставит печать. — Исполняйте, Главный аврор Грейнджер.
Гермиона с раздражением выдергивает из его рук бумаги и удаляется, громко хлопнув дверью.
— Вызови ко мне Малфоя, — громко распоряжается она, влетев в свою приемную. — И постарайся, чтобы на его роже не было гадкой ухмылки.
— О сожжении тела Беллатрисы Лестрейндж, — не поворачиваясь, сообщает Гермиона и выходит в коридор.
Добби хватает ее за руку — Гермиона не чувствует этого, потому что тело все еще ломит от боли, а просто видит и отмечает на краю сознания, — рядом раздается голос Гарри, ему что-то отвечает Рон. Гермиона не понимает, о чем идет речь, но продолжает сжимать крохотную ладошку. Ей кажется, что только так она сможет унять боль. Зрение фокусируется на происходящем в гостиной: вот Драко отбегает к камину — туда, где трясется от страха жалкое подобие сиятельного Люциуса Малфоя, — вот Нарцисса с трудом поднимается с пола, опираясь о кресло; а вот Беллатриса… выкрикивает какое-то заклинание — Гермиона не может разобрать слова, — и из ее палочки вырывается крохотный голубой шар. Другой рукой она запускает в их сторону — Гермиона все еще не может сообразить, кто где находится, — кинжал. И громко хохочет. А потом их утягивает аппарационный вихрь.
Они приземляются на мелководье, одежда моментально становится мокрой. Холодный ветер тут же пробирает до костей, но Гермионе эти ощущения кажутся счастьем — не боль, перемалывающая все кости, и то хорошо. Она слышит крик Гарри, видит лежащего у него на руках Добби. Наволочка на нем пропитывается кровью, растекающейся разводами поверх грязи, а глаза меркнут. Вернее, меркнут не глаза, а жизнь в них. Странно такое наблюдать, но Гермиона почему-то обращает внимание только на это, ей совсем не больно от потери друга.
Что происходит дальше, она помнит очень смутно — кто-то куда-то идет, ее саму почти несут на руках. Кажется, где-то рядом звучит голос Флер с этим ужасным французским акцентом, но Гермиона не может утверждать это наверняка. Приходит в себя она уже в кровати, в окно светит солнце, и на какое-то короткое мгновение кажется, что жизнь прекрасна, сейчас начнется завтрак в Большом зале, и профессор Дамблдор пожелает всем удачного дня. Потом приходит осознание происходящего, и Гермионе моментально хочется зарыдать, но она берет себя в руки и вылезает из-под одеяла.
Пока она умывается, в голове постепенно выстраиваются картинки произошедшего в Малфой-мэноре. В последнем кадре появляется маленький голубой шар, но Гермиона упорно не может вспомнить, в кого же он попал. Поэтому она со всех ног несется вниз, чтобы убедиться, что все живы и здоровы. Гарри смотрит на нее удивленно, а Рон даже отрывается от своего бутерброда. У Гермионы с души, кажется, падает огромный булыжник.
— Кингсли, ты ведь понимаешь, почему я хочу этого добиться, — спокойно возражает Гермиона. Они уже минут пятнадцать спорят о ее ходатайстве, но никак не могу прийти к какому-то логичному и устраивающему обоих решению.
— Понимаю. Но совершенно не вижу смысла опять привлекать внимание к прошедшей войне. У нас в мире только-только все устаканилось, зачем лишний раз волновать людей?
— Но мы же устраиваем день памяти погибших, — невозмутимо отвечает Гермиона. — Почему бы не сжечь труп Беллатрисы у всех на виду? В назидание, так сказать.
— Это день Победы, Гермиона, — укоризненно одергивает ее Кингсли. — И что за назидание получится? Она была подвергнута поцелую дементора. Что может быть назидательнее?
Гермиона передергивает плечами — она видела поцелуй и слышала вопли Беллатрисы, но ей этого было мало.
— Но Кингсли! Из-за нее умер Гарри! — голос Гермионы чересчур звонкий, в нем слышны все ее эмоции, но ей уже плевать. Она обязана отстоять свое право на месть. — А мы просто похороним ее на кладбище Азкабана? Среди сотни безликих мертвецов, которые не сделали ничего столь же ужасного? Ты бы еще Волдеморта предложил там же похоронить. Его-то мы сожгли.
— Да, — соглашается Кингсли, устало опускаясь в кресло. — Потому что опасались, что кто-нибудь попытается его возродить. Да и получится, будто мы приравняли какую-то неуравновешенную фанатичку к самому опасному волшебнику столетия.
— А сейчас все выглядит так, как будто он действительно был настолько велик, что мы до сих пор его до ужаса боимся, — скучающе замечает Гермиона.
— Действительно. А сожжение Беллатрисы не покажет, что мы и ее боимся, — саркастично заявляет Кингсли.
Гермиона вздыхает, понимая, что ни к чему толковому они так не придут.
— Хорошо, и что ты предлагаешь? Может, еще и Малфою разрешить забрать тело? — с насмешкой интересуется она.
— А почему бы и нет? — оживляется Кингсли. — Покажем себя демократичным правительством.
Гермиона закатывает глаза и молчит.
— Да, точно, так и сделаем, — Кингсли пишет что-то на листе с ее ходатайством и ставит печать. — Исполняйте, Главный аврор Грейнджер.
Гермиона с раздражением выдергивает из его рук бумаги и удаляется, громко хлопнув дверью.
— Вызови ко мне Малфоя, — громко распоряжается она, влетев в свою приемную. — И постарайся, чтобы на его роже не было гадкой ухмылки.
Страница 4 из 7
