Фандом: Гарри Поттер. Гермиона живет ради того, чтобы напоминать всем вокруг, для чего сражался Гарри. И для чего он погиб. Она готова отдать ради этого все, что у нее есть, готова мстить даже тем, кого уже забрала сама смерть. Но так ли это возможно? И в той ли реальности живет Гермиона?
Добавить в моё избранное
24 мин, 29 сек 17088
— До конца, Гарри, — шепчет она в пустоту леса. — Я до конца своей жизни буду думать только о тебе.
Громкий стук в дверь извещает о приходе Малфоя — Гермиона уверена, что это именно он. И действительно, спустя минуту перед ней в кресле сидит бывший слизеринец, навсегда оставшийся врагом, человек, которой, по всей видимости, до конца своих дней будет портить ей, Гермионе, жизнь.
— Министр удовлетворил ваше ходатайство, мистер Малфой, — чинно и холодно сообщает она, протягивая ему лист с двумя подписями — Кингсли и ее личной — под жирным «Одобрено».
— Что, на азкабанском кладбище места закончились? — с противной усмешкой тянет Малфой, не торопясь забирать бумагу.
— Вам нужно разрешение, мистер Малфой? — раздраженно уточняет Гермиона. — Если нет, то покиньте мой кабинет. А если все же нужно, то забирайте его и распишитесь у секретаря о получении. Всего доброго.
Малфой с усмешкой выхватывает лист из ее руки и непринужденной походкой направляется к двери.
— Кстати, Грейнджер, даже форма не делает тебя привлекательнее, — сообщает он напоследок и уходит.
У Гермионы внутри все кипит, и она очень жалеет, что уже не может запустить в него какое-нибудь гадкое проклятие — например, то самое, которым его дражайшая тетушка наградила Гарри. Гермиона теперь все знает об этом заклинании: и как его применять, и принцип действия, и способы ликвидации последствий — должность обязывает. Только вот Гарри это теперь уже ничем помочь не может.
Она вздыхает и снова закуривает. Да, все дело в том, что Гарри уже не вернуть, но память о нем и о его заслугах должна навечно отпечататься в голове каждого волшебника. Каждый должен знать, кому обязан своей жизнью. А потому хоронить Беллатрису в семейном склепе — верх кощунства. И уж точно не Гермиона Грейнджер это допустит. Она поднимается, подходит к двери и сдергивает с вешалки тяжелую мантию.
— Я по делам. Меня трогать только по самым срочным вопросам — например, если Волдеморт возродится, — бросает она Саманте, проходя мимо ее стола.
— Так точно, мисс Грейнджер. Кстати, мисс Патил должна прийти через полчаса.
Гермиона замирает в дверях.
— Передай ей письмо Рона, оно у меня на столе. Пусть Падма свяжется со мной завтра. Ну и к тому времени у нее должен быть готов план, конечно. И да, Дартвуд, — она трет висок, пытаясь унять непрошеную боль, — пусть пришлет отчет совой на мою квартиру. Все, ушла.
Она громко закрывает дверь и, добравшись до удобного места, аппарирует на площадь Гриммо. В этом доме уже давно никто не появлялся, но все вещи Гарри негласно было решено хранить тут. Непонятно, конечно, почему именно так — будто кто-то еще питает надежду, что он внезапно воскреснет. Но Гермиона знает — не воскреснет. И от этого очень больно.
Она медленно бредет по дому, проводит пальцами по покрытым пылью перилам, даже радуется воплям Вальбурги. Поднимается на верхний этаж, в бывшую комнату Сириуса, вернее, уже бывшую комнату Гарри, и устало опускается на кровать. На тумбочке рядом лежит альбом с фотографиями — Гермиона сама оставила его здесь в прошлый раз. Она иногда приходит сюда, тут ей почему-то кажется, что они с Гарри становятся ближе.
Она пролистывает первые страницы, где с фотографий на нее смотрят улыбающиеся Лили и Джеймс, и натыкается на знакомую троицу — вечно лохматый Гарри в косо сидящих очках вертится во все стороны и улыбается от уха до уха; Рон с тогда еще милыми веснушками пытается оттереть пятно на носу, а потом словно внезапно замечает камеру и усердно машет рукой; и сама Гермиона с учебником в руках — кажется, основы трансфигурации — и огромной неуемной копной на голове. Рассматривать фотографию тяжело — на глаза наворачиваются слезы, пальцы неосознанно гладят изображение Гарри, а губы шепчут:
— Ты должен был жить. Черт бы побрал эту несправедливость. Лучше бы смерть забрала меня.
И Гермиона ведь действительно так думает, но осознает, что даже если бы проклятие Беллатрисы попало в нее, она бы не умерла. Но и Гарри бы остался жив. Она закрывает глаза и прижимает к себе альбом — настолько сильно, будто от этого зависит, войдет ли в комнату прямо в этот момент Гарри.
На суде над Малфоями Гермиона добивается оправдания Нарциссы и Драко. Она не считает это действительно правильным, но знает, что Гарри поступил бы именно так. Однако даже ее новоприобретенная стальная выдержка не помогает ей сдержать слезы, когда ей предоставляют возможность заглянуть в воспоминания Нарциссы.
Гермиона видит Гарри: он выходит на площадку перед Волдемортом и выглядит очень жалким. У него пустые руки и такой же пустой взгляд, он идет вперед, автоматически делает шаги, но будто совсем не осознает, что происходит. Гермионе хочется броситься к нему, увести, оградить от смерти, пока не поздно.
Она совсем не слушает диалог — больше похожий на монолог — Волдеморта.
Громкий стук в дверь извещает о приходе Малфоя — Гермиона уверена, что это именно он. И действительно, спустя минуту перед ней в кресле сидит бывший слизеринец, навсегда оставшийся врагом, человек, которой, по всей видимости, до конца своих дней будет портить ей, Гермионе, жизнь.
— Министр удовлетворил ваше ходатайство, мистер Малфой, — чинно и холодно сообщает она, протягивая ему лист с двумя подписями — Кингсли и ее личной — под жирным «Одобрено».
— Что, на азкабанском кладбище места закончились? — с противной усмешкой тянет Малфой, не торопясь забирать бумагу.
— Вам нужно разрешение, мистер Малфой? — раздраженно уточняет Гермиона. — Если нет, то покиньте мой кабинет. А если все же нужно, то забирайте его и распишитесь у секретаря о получении. Всего доброго.
Малфой с усмешкой выхватывает лист из ее руки и непринужденной походкой направляется к двери.
— Кстати, Грейнджер, даже форма не делает тебя привлекательнее, — сообщает он напоследок и уходит.
У Гермионы внутри все кипит, и она очень жалеет, что уже не может запустить в него какое-нибудь гадкое проклятие — например, то самое, которым его дражайшая тетушка наградила Гарри. Гермиона теперь все знает об этом заклинании: и как его применять, и принцип действия, и способы ликвидации последствий — должность обязывает. Только вот Гарри это теперь уже ничем помочь не может.
Она вздыхает и снова закуривает. Да, все дело в том, что Гарри уже не вернуть, но память о нем и о его заслугах должна навечно отпечататься в голове каждого волшебника. Каждый должен знать, кому обязан своей жизнью. А потому хоронить Беллатрису в семейном склепе — верх кощунства. И уж точно не Гермиона Грейнджер это допустит. Она поднимается, подходит к двери и сдергивает с вешалки тяжелую мантию.
— Я по делам. Меня трогать только по самым срочным вопросам — например, если Волдеморт возродится, — бросает она Саманте, проходя мимо ее стола.
— Так точно, мисс Грейнджер. Кстати, мисс Патил должна прийти через полчаса.
Гермиона замирает в дверях.
— Передай ей письмо Рона, оно у меня на столе. Пусть Падма свяжется со мной завтра. Ну и к тому времени у нее должен быть готов план, конечно. И да, Дартвуд, — она трет висок, пытаясь унять непрошеную боль, — пусть пришлет отчет совой на мою квартиру. Все, ушла.
Она громко закрывает дверь и, добравшись до удобного места, аппарирует на площадь Гриммо. В этом доме уже давно никто не появлялся, но все вещи Гарри негласно было решено хранить тут. Непонятно, конечно, почему именно так — будто кто-то еще питает надежду, что он внезапно воскреснет. Но Гермиона знает — не воскреснет. И от этого очень больно.
Она медленно бредет по дому, проводит пальцами по покрытым пылью перилам, даже радуется воплям Вальбурги. Поднимается на верхний этаж, в бывшую комнату Сириуса, вернее, уже бывшую комнату Гарри, и устало опускается на кровать. На тумбочке рядом лежит альбом с фотографиями — Гермиона сама оставила его здесь в прошлый раз. Она иногда приходит сюда, тут ей почему-то кажется, что они с Гарри становятся ближе.
Она пролистывает первые страницы, где с фотографий на нее смотрят улыбающиеся Лили и Джеймс, и натыкается на знакомую троицу — вечно лохматый Гарри в косо сидящих очках вертится во все стороны и улыбается от уха до уха; Рон с тогда еще милыми веснушками пытается оттереть пятно на носу, а потом словно внезапно замечает камеру и усердно машет рукой; и сама Гермиона с учебником в руках — кажется, основы трансфигурации — и огромной неуемной копной на голове. Рассматривать фотографию тяжело — на глаза наворачиваются слезы, пальцы неосознанно гладят изображение Гарри, а губы шепчут:
— Ты должен был жить. Черт бы побрал эту несправедливость. Лучше бы смерть забрала меня.
И Гермиона ведь действительно так думает, но осознает, что даже если бы проклятие Беллатрисы попало в нее, она бы не умерла. Но и Гарри бы остался жив. Она закрывает глаза и прижимает к себе альбом — настолько сильно, будто от этого зависит, войдет ли в комнату прямо в этот момент Гарри.
На суде над Малфоями Гермиона добивается оправдания Нарциссы и Драко. Она не считает это действительно правильным, но знает, что Гарри поступил бы именно так. Однако даже ее новоприобретенная стальная выдержка не помогает ей сдержать слезы, когда ей предоставляют возможность заглянуть в воспоминания Нарциссы.
Гермиона видит Гарри: он выходит на площадку перед Волдемортом и выглядит очень жалким. У него пустые руки и такой же пустой взгляд, он идет вперед, автоматически делает шаги, но будто совсем не осознает, что происходит. Гермионе хочется броситься к нему, увести, оградить от смерти, пока не поздно.
Она совсем не слушает диалог — больше похожий на монолог — Волдеморта.
Страница 6 из 7
