Фандом: Очень странные дела. Майк не в настроении для нотаций. Или для разговоров. И ему уж точно не нужна нянька!
Добавить в моё избранное
9 мин, 22 сек 6612
Он еще некоторое время молчит — они оба молчат, — прежде чем сказать:
— Уилл не хочет меня видеть?
И это, конечно, не новость и не вопрос — факт, основанный на наблюдениях. На почти трех месяцах глухой стены молчания. Но осознавать такое, и не перед кем-то, а перед Макс, куда больнее, чем Майк готов признать.
— Да.
— И почему сейчас? Может, я отдал его вещи на благотворительность.
— Ты бы так не поступил.
— Поступил.
— Я в этом сомневаюсь. Особенно, если учесть, с каким трудом ты расставался со своими детскими игрушками.
— Как… — Уилл! Или, что вероятнее, Лукас. Вот же предатель. — Вот именно. Это было в детстве.
Макс фыркает, и Майк не знает, зачем он вообще начал препираться. Почему они всегда спорят? Почему он может только на повышенных тонах?
Он не смеется, но издает похожий на смешок звук. Макс может признать за собой победу, если ей так уж хочется.
Вместо этого она признается кое в чем другом — это Майк не желает даже слышать, не то что обсуждать.
— Уилл попросил заехать, если я буду в городе. По-моему, ты частенько вел себя с ним как козел, но Уилл все отрицает. Говорит, что он по-прежнему о тебе заботится.
— Его забота на расстоянии очень трогательна, правда, — и это тот максимум, который Майк может из себя выжать.
— Он считает, что вам лучше порознь. По крайней мере, пока все не уляжется.
Теперь уже фыркает Майк. Эти обтекаемые, пустые формулировки — самое мерзкое, без всякого шанса на «уляжется», что только может быть.
— Чувства — не пыль.
Макс отставляет чашку. С кофе — не чаем. Хотя кофе Майк не держит — может, нашла заначку Уилла на черный, мать его, день. Смотрит пристально, с грустью.
— Пока вы не сможете вновь стать друзьями, — исправляется Макс.
Майк давится чаем. Сильно. И Макс дергается, чтобы постучать ему по спине, но Майк трясет головой, всем телом.
Он даже не успевает понять, когда кашель перерос в истерический смех.
— Вещи, — сипит Майк, — в шкафу в гостевой комнате.
Ему хочется добавить: «Уверен, копание в чужом грязном белье для тебя не ново». Но не стоит давать Макс еще больше поводов считать себя козлом. К тому же, одежда Уилла чистая, словно из рекламы «Тайд».
Макс кладет пустую чашку в раковину, вздыхает и уходит.
А через полчаса, когда в ушах Майка вовсю орет Aerosmith, стаскивает с него наушники и объявляет:
— Ты причиняешь боль и себе, и ему.
И, держа в руках большую коробку, исчезает за дверью. Оставляя Майка совершенно искренне не понимать: ебаная Калифорния сделала это с ними, или же они похерили все задолго до?
Или херить было нечего? Потому что и не осталось ничего.
— Уилл не хочет меня видеть?
И это, конечно, не новость и не вопрос — факт, основанный на наблюдениях. На почти трех месяцах глухой стены молчания. Но осознавать такое, и не перед кем-то, а перед Макс, куда больнее, чем Майк готов признать.
— Да.
— И почему сейчас? Может, я отдал его вещи на благотворительность.
— Ты бы так не поступил.
— Поступил.
— Я в этом сомневаюсь. Особенно, если учесть, с каким трудом ты расставался со своими детскими игрушками.
— Как… — Уилл! Или, что вероятнее, Лукас. Вот же предатель. — Вот именно. Это было в детстве.
Макс фыркает, и Майк не знает, зачем он вообще начал препираться. Почему они всегда спорят? Почему он может только на повышенных тонах?
Он не смеется, но издает похожий на смешок звук. Макс может признать за собой победу, если ей так уж хочется.
Вместо этого она признается кое в чем другом — это Майк не желает даже слышать, не то что обсуждать.
— Уилл попросил заехать, если я буду в городе. По-моему, ты частенько вел себя с ним как козел, но Уилл все отрицает. Говорит, что он по-прежнему о тебе заботится.
— Его забота на расстоянии очень трогательна, правда, — и это тот максимум, который Майк может из себя выжать.
— Он считает, что вам лучше порознь. По крайней мере, пока все не уляжется.
Теперь уже фыркает Майк. Эти обтекаемые, пустые формулировки — самое мерзкое, без всякого шанса на «уляжется», что только может быть.
— Чувства — не пыль.
Макс отставляет чашку. С кофе — не чаем. Хотя кофе Майк не держит — может, нашла заначку Уилла на черный, мать его, день. Смотрит пристально, с грустью.
— Пока вы не сможете вновь стать друзьями, — исправляется Макс.
Майк давится чаем. Сильно. И Макс дергается, чтобы постучать ему по спине, но Майк трясет головой, всем телом.
Он даже не успевает понять, когда кашель перерос в истерический смех.
— Вещи, — сипит Майк, — в шкафу в гостевой комнате.
Ему хочется добавить: «Уверен, копание в чужом грязном белье для тебя не ново». Но не стоит давать Макс еще больше поводов считать себя козлом. К тому же, одежда Уилла чистая, словно из рекламы «Тайд».
Макс кладет пустую чашку в раковину, вздыхает и уходит.
А через полчаса, когда в ушах Майка вовсю орет Aerosmith, стаскивает с него наушники и объявляет:
— Ты причиняешь боль и себе, и ему.
И, держа в руках большую коробку, исчезает за дверью. Оставляя Майка совершенно искренне не понимать: ебаная Калифорния сделала это с ними, или же они похерили все задолго до?
Или херить было нечего? Потому что и не осталось ничего.
Страница 3 из 3
