We got no innocence (Мы больше не невинны)

Он не хотел выходить из себя посреди улицы. Или орать, привлекая внимание случайных прохожих, но это уже слишком. Майк, блин, в бешенстве.

— Что молчишь? Давай! Выкладывай!

— И еще забрать вещи Уилла.

— Блядь, — выдыхает Майк, словно страшный секрет. Или признание. Или чистое, ничем не замутненное бессилие.

Потому что впервые с момента их разрыва Майку хочется сделать что-то безумное.

Для того, кто прошел Изнанку, победил Свежевателя разума и совершил каминг-аут в шестнадцать, живя не где-нибудь на западном побережье, а в чертовом Хокинсе, Уилл ведет себя как трус. И как последняя скотина.

Зайдя домой, Майк быстро снимает куртку и, бросив пакеты на стойку, баррикадируется в туалете. Макс не принимает его побег близко к сердцу — да и с чего бы, раз он вообще ее впустил — и остается на кухне.

Ему просто нужно успокоиться, прийти в себя. Даже если Майка уже достало постоянное пережевывание, переваривание, разбор полетов.

Стоило давно понять: родительский пример семейной жизни скорее норма, чем исключение. И если тринадцатилетнему Майку было еще позволительно страдать от всякой фигни, то взрослому Майку томиться в любовных муках некогда и глупо.

И все же в первые дни он ждал, что вот-вот раздастся звонок в дверь, и Уилл объявится на пороге. Майк не сомневался, что когда число перешагнет за тринадцатое — с разрастающейся гидрой проблем будет покончено. Уилл одумается, а Майк убедит его остаться, восстановить сожженные мосты.

— Соберешься топиться — предупреди сейчас. Чтобы я успела вызвать сантехника, — серьезно предупреждает Макс.

— Ха-ха.

До ее приезда Майк не слышал о Уилле ни слова. Он не приезжал забрать вещи, не отвечал на звонки. Джойс о жизни сына в Эл-Эй хранила ободряющее, но все же молчание, Лукас отказался помочь, Дастин не хотел вставать ни на чью сторону, а коллеги Уилла в Pixar, если и знали о Майке, то были сплошь надменными говнюками, не стоящими его времени. Не только Майка, но и Уилла. Не то чтобы в этом, как и во многом другом, он имел право голоса.

Покинув свое временное убежище, желания разговаривать не прибавилось. По-хорошему, ему бы указать Макс на дверь. И не мучиться.

В конце концов, страдания Майка должны были закончиться еще тогда, в ноябре, когда он из кожи вон лез, чтобы собрать паззл своей жизни в Сан-Франциско заново, впахивая по четырнадцать часов в сутки и отказываясь от вечеринки по случаю переезда вот уже пять месяцев как.

Коллектив НАСА, в общем, нравился ему именно потому, что люди там были увлечены работой. И не нравился, когда они хотели показаться общительнее, чем на самом деле. Как с этой дурацкой вечеринкой или попыткой завязать разговор о «Звездных войнах» в столовой. Словно Майк и впрямь производил впечатление человека, который бы предпочел фильмы Джорджа Лукаса«Стар Треку».

Или в декабре, когда он вручил второй билет на премьеру «Джуманджи» случайному подростку, потому что Уилл так и не пришел.

Или на Рождество, когда у Майка был проверенный, пускай и болезненный шанс узнать, с кем и как теперь коротает дни Уилл — и окончательно успокоиться. Впрочем, всерьез он этот вариант не рассматривал. Даже тот факт, что Майк не умел готовить и не завел друзей на новом месте, не заставил бы его заявиться в дом Байерсов, где собрались обе семьи.

Поэтому Майк довольствовался сводкой новостей от Оди: «Пришел один. Про тебя не говорил. Все тебя ждали. Бобу пришлось отвести Джойс от стола, чтобы успокоить. Стив тоже здесь. Они с Джонатаном и Нэнс вышли на улицу прогуляться. Сказала Карен, чтобы она проследила за Нэнс. Беременным нельзя простужаться. Оказывается, она была не в курсе. Прости, Майк. В остальном все хорошо. Дастин попросил поднять его кружку с эггногом, но взамен я подняла его. Хоппер — единственный, кто причитал и не смеялся. Твой отец весь вечер проспал в кресле возле рождественской елки. Холли передает привет и говорит, что ты — мудило».

Тогда ему казалось, что он избегает ненужного внимания и расспросов — а еще Уилла и связанных с их встречей проблем, — но Майк ошибся в расчетах. Уилл воспринял его выходку как личное оскорбление, Нэнси, Холли и мама недалеко ушли и тоже обиделись, Джойс теперь говорила с ним вежливо, но подчеркнуто сухо, и прямо сейчас Майку приходилось мириться с Макс на своей кухне.

Радовало только одно: до сих пор ей этот визит приносил не больше удовольствия, чем ему.

Она даже не спрашивает, будет ли он чай, с сахаром или без — просто ставит перед ним чашку, когда Майк обессиленно опускается на стул.

— Что скажешь? — подчеркнуто спокойно спрашивает Макс, глянув на него.

— Чай у тебя, — он делает глоток, обжигается и отпивает снова, — не лучше характера.

— Огрызаешься — значит, все в порядке.

— Ни хрена, — злясь, цедит Майк, — это не значит.