Плоть

Самое страшное произошло, когда Валентин перестал узнавать себя в зеркале. Раньше он не слишком замечал изменения: его словно постепенно обмывала, шлифовала мягкая волна, а теперь из зеркальной глубины смотрел кто угодно, но не герцог Придд. Больше всего это существо было похоже на найери, какими их рисуют в книгах, — белое, хрупкое и пугающее. У него были длинные волосы, круги под глазами и тонкие, похожие на палочки руки. Но самым страшным, конечно, был живот.

Через месяц после того, как Валентина привезли в Алвасете, на нём перестала сходиться одежда. Было невыносимо стыдно перед лекарем и посвящёнными в тайну слугами, но Валентин всё же надевал приготовленные для него длинные рубахи, похожие на платья, и так ходил по дому. Сейчас раздувшийся живот не скрывали даже они.

Валентин был бы доволен всем, если бы не его ужасающее положение. Уже схлынула ласковая волна радости и знания, что божественный предок не бросит его, оставила на песке осколки надежд и скользкие клубки страхов.

Дни в Алвасете Валентин проводил в отведённых ему комнатах, где на окнах висели смоченные водой шторы, — так его берегли от удушающей южной жары и палящего солнца. Гулял он по вечерам, выходил в сопровождении лекаря или слуги, прохаживался по саду, наслаждаясь относительной прохладой. Он не знал, что маркиз Салина рассказал людям, которым велел заботиться о госте, но перед Валентином едва ли не преклонялись. Он понимал тех, кто всегда верил в Абвениев, сам окончательно убедившись в существовании древних богов только недавно, но всё равно было странно. О грядущем он старался не думать, но время шло, покровитель не давал о себе знать, и уже нельзя было притворяться, что никаких изменений нет.

Возвратившись с прогулки, Валентин ложился под невесомые простыни и медленно ощупывал себя. Его грудь набухла ещё в первые месяцы и стала похожа на женскую, руки и ноги, сначала было опухшие, теперь стали тоньше, чем раньше. Валентин понимал, что растущее внутри существо с каждым днём вытягивает из него всё больше сил и соков, но боялся думать, что может быть дальше. Живот рос, кожа на нём стала тонкой и бледной, и сквозь неё просвечивали голубые вены. Лекарь был доволен, но даже он пришёл в священный ужас, когда Валентин пожаловался на боль между ног: там, в промежности, кожа неведомым образом расходилась на две складки, и стало понятно, что по воле Унда рождение его потомка произойдёт естественным путём. Настолько естественным, насколько оно вообще могло таким быть.

За эти месяцы Валентин так и не научился называть живущее в нём существо ребёнком, даже про себя так и думал — «существо». Он ведь не знал до конца, произведёт ли на свет нечто, хотя бы отдалённо похожее на человеческое дитя. Женщины любят своих детей, какими бы они ни родились, но он не был женщиной и не обязан был любить то, что заняло место в его теле.

Валентин отдавал себе отчёт и в том, что и мужчиной не является тоже. Его безобразное изуродованное тело было пародией на человека или порождением больного воображения. И Валентин мог сколько угодно лгать лекарю, что прекрасно себя чувствует и полностью владеет собой, сколько угодно притворяться разумным, сдержанным и хладнокровным, — на самом деле в последние месяцы им владели только чувства, только его собственная плоть. Именно плоть, вдруг ставшая чужой, диктовала ему, кем быть и как поступать.

Им владел голод — и он с жадностью поедал то, что ему приносили, и просил добавки. Слуги спешили угодить ему, некоторые поглядывали с умилением, но Валентину было всё равно. Ночами он просыпался от голода, и тогда всем его существом владело единственное желание — насытиться.

Часто ему приходилось переживать мучительные приступы похоти; он кое-как прятал под рубашкой или покрывалом стоящий член и спешил уйти, спрятаться в комнате. Ласкать себя было неудобно, и он тёрся о постель, чтобы получить кратковременную передышку. Сначала в такие минуты он боялся, что сейчас войдёт лекарь или кто-то из слуг, но потом перестал. Вскоре он уже мечтал о близости, с затаённым стыдом представлял, как Унд приходит снова и берёт его, — и меньше всего Валентин думал о ласковом шёпоте волн и нежных прикосновениях. Его плоть жаждала грубого проникновения и сильных движений, чтобы заходилось сердце и было горячо в низу живота. Он не должен был такого хотеть, избраннику самого Абвения не пристало осквернять себя животными желаниями, но он не мог побороть зов плоти и спустя некоторое время согласился бы даже снова отдаться скользкому чудовищу, только бы испытать удовольствие.

Иногда, когда становилось совсем страшно, Валентин тихо звал своего покровителя, не очень надеясь, что тот откликнется. Боги живут по другим законам, может, Унд уже забыл про своих потомков? Или хочет прийти, только чтобы посмотреть, кого произведёт на свет его избранник, — младенца или чудовище. И неизвестно, кто покажется ему желаннее…