Плоть

Порой Валентин представлял, как из его тела, шевеля щупальцами, выбирается детёныш спрута, и тогда к горлу подступала тошнота, и он ещё долго избегал касаться себя. Его постоянно преследовал страх. То ему казалось, что он не сможет вытолкнуть из себя подросшее существо и умрёт, ведь и женщины умирают в родах, что уж говорить о нём, — его тело наверняка окажется неспособно дать жизнь неведомому созданию. То его одолевали мысли, что он родит не того, кого следует, и навлечёт на себя гнев Унда. Или он думал, что останется жить, но изменится так, что уже никогда не сможет стать прежним. Глядя в зеркало, он находил новые подтверждения своим догадкам: с каждым днём он становился всё больше похож на женщину.

Он не мог свернуться клубком, чтобы спрятаться от своих страхов, поэтому просто подолгу лежал в темноте и смотрел в щель в занавешенном окне. Ему хотелось бы узнать, чем закончилась война и живы ли те, кто заботился о нём. В глубине души он не верил, что смерти нет, и думал, что все живущие рано или поздно уйдут навсегда. Это только боги могут жить вечно, а что взять с него, чьи кости хрупки, а разум ограничен настолько, что даже не сразу принял случившееся чудо?

Скоро Валентин смирился с мыслями о собственной смерти; он почти не сомневался, что умрёт в родах, и только мысленно разговаривал с братьями, надеясь, что хоть что-то из его слов непостижимым образом дойдёт до них. Он по-прежнему оставался вежлив с лекарем, улыбался слугам, с охотой выходил на прогулки и неловко ковылял по садовым дорожкам, но сам был уже не здесь. Его плоть пока что жила — но скоро должна была стать прахом.

Собрав остатки сил, он написал записку, в которой просил похоронить его в море, и спрятал в ящике стола. После его смерти здесь наверняка будут прибираться и найдут её. А всё же жаль, что он не получил ни одного письма, — наверняка генерал Ариго и командор Райнштайнер писали ему. Может быть, Валентину просто не отдавали письма, чтобы не тревожить? Какая глупая забота о том, у чьей постели каждую ночь встают ужасы из морских глубин, кто носит в себе чудовище и постепенно становится чудовищем сам! Впрочем, не всё ли равно, что творится теперь в столице и в Талиге? Если вернулся Унд, не значит ли это, что вернулись и остальные Абвении, что так или иначе они явились своим потомкам? В случае если это так, Валентин больше не должен думать о том, как спасти хоть что-то в столице, об этом позаботятся другие. А его дело — жить здесь и ждать своего срока.

Срок уже должен был скоро настать, лекарь неусыпно дежурил в соседней комнате; Валентин лежал на постели, отлучаясь только по необходимости. Прогулки закончились, — слишком тяжело ему было спускаться по лестнице, — и теперь он только бессмысленно проводил последние дни своего существования, не в силах ни читать сам, ни даже слушать чтение вслух. Он убеждал себя в том, что великий предок знает, что делает, и если ему угодно, чтобы Валентин умер, так и случится, а если нет, то он останется жить. От него ничего не зависело, и оставалось только лежать и прислушиваться к своему телу.

Голод, к счастью, больше не мучил его, но похоть становилась всё сильнее. Каждую ночь Валентин просыпался в испачканной семенем рубашке, и то и дело перед его мысленным взором вставало обнажённое тело прародителя; он представлял их соитие, торопливо ласкал себя и содрогался в судорогах. Его плоть хотела именно этого, и выше его сил было сдерживаться.

Иногда Валентин ощущал, как существо толкается у него внутри, это было неприятно, и, чтобы успокоить его, он обхватывал живот руками и думал о бескрайнем море. Почему-то ему казалось, что порождению Унда это будет приятнее всего.

Однажды он понял, что срок вот-вот настанет, но ничего не сказал лекарю, просто лежал в постели и смотрел, как заходит солнце, зная, что больше никогда этого не увидит. Даже попросил отдёрнуть шторы и с сожалением провожал взглядом ярко-алое светило.

Настала ночь, всё стихло и погасло, лекарь отправился спать, а Валентин лежал в темноте и, положив руку на живот, прислушивался к едва ощутимым движениям существа внутри. Он знал, что должен встретить смерть мужественно и хотя бы так не изменить до конца своему данному природой полу, но почему-то при мысли о неизбежной гибели перехватывало горло и выступали слёзы.

Около полуночи Валентин откинул покрывало и с трудом поднялся с кровати. Он не стал зажигать свечу, чтобы никого не разбудить и чтобы не увидеть случайно своё отражение, поэтому в зеркальной темноте прошла просто смутная белая тень.

Лекарь спал, и шаги Валентина, который шёл босиком, не разбудили его. Валентин миновал короткий коридор и стал спускаться по лестнице, одной рукой держась за перила, а другой поддерживая живот и стараясь не обращать внимания на болезненное возбуждение.

Он давно не был у моря, которое лизало песок прямо у подножия замка, ведь кто угодно мог проходить по берегу и увидеть его. Но теперь было можно.