Плоть

Ночь встретила его душным солёным воздухом и почти полным безветрием. К запаху соли примешивался аромат каких-то цветов, и Валентин с наслаждением вдыхал его, медленно сходя по дорожке к морю. Ни разу не споткнувшись, он прошёл по песку к самой кромке беспокойной воды и неловко сел.

Было тепло, песок приятно щекотал босые ноги, и Валентин постарался забыть о том, что ему скоро предстоит. Очнулся он только тогда, когда услышал позади себя шаги. Ему не хотелось оборачиваться, но в последние часы своей жизни он не имел больше права трусливо съёживаться и потому взглянул на того, кто подошёл.

Унд смотрел на него сверху вниз, уперев руки в бока, и в его взгляде не было прежней ласки. Так долго Валентин ждал, что предок снова придёт к нему, — и вот это случилось, но он не чувствовал радости, только усталость и опустошение. Унд пришёл слишком поздно, и сейчас нужно было просто сказать ему об этом, но он отчего-то не мог, лишившись дара речи в тот самый миг, когда натолкнулся на взгляд, жадно ощупывающий его безобразно расплывшуюся фигуру.

Валентин решил попробовать ещё раз, облизал пересохшие губы.

— Мой господин… — начал он и опомниться не успел, как Унд присел перед ним и одним толчком опрокинул на спину, задрав ему рубаху.

Приподнявшись, Валентин смотрел на его склонённую голову, на то, как он трогает его живот, приникает к нему ухом. От прикосновений было тепло и немного щекотно, хоть они и не были нежными. Он уже думал о другом, дрожал, предчувствуя и желая, — и из последних сил гнал от себя мысли о близости.

Унд выпрямился, мотнул головой, откидывая волосы за спину, и взглянул на Валентина:

— Разве ты не знал, что он чувствует твой страх?

Валентин замер; он раньше не придавал значения этому знанию, воспринимая существо как нечто чуждое.

— Мой господин, — начал он снова, тщательно подбирая слова и зная в то же время, что это бесполезно, — вы не появлялись, и я подумал, что больше вас не увижу. Приняв это утверждение за истину, я также предположил, что…

Унд оттянул его торчащий член и отпустил, прислушиваясь к шлепку, с которым он ударился о живот. У Валентина перехватило дыхание, тело отозвалось на прикосновение совершенно непристойным образом.

— Простите… я… — прошептал он, — я… видимо, неправильно вас понял…

Палец Унда скользнул ниже, между его расставленных ног, нащупал мокрую щель, и Валентин едва смог сдержать стон. Существо зашевелилось внутри, словно чувствуя присутствие рядом своего божественного отца.

— Уже ничего не исправить, — равнодушно произнёс Унд, и Валентину наконец стало страшно. Прародитель задумчиво гладил живот, в котором долгие месяцы вызревало его семя, прислушивался к чему-то и молчал. Валентин отдал бы всё на свете, только бы сейчас вокруг воздвиглись стены воды: ему казалось, что в своей родной стихии ему будет легче, хоть он и понимал, что Унд — сам стихия и сейчас он безжалостен.

— Мой господин, — снова попытался он, — если бы вы объяснили мне, что я должен делать… В нашем мире уже не верят в чудеса, и я полагал, что мне грозит опасность. К тому же, так как вы один раз уже покидали этот мир, из этого вытекало заключение, что…

Два пальца резко вонзились в его тело, заставив замолчать; Валентин дёрнулся, опрокинувшись на песок, и развёл ноги. Он понимал, что это всего лишь плоть, что дух должен быть сильнее её, но ничего не мог с собой поделать.

Унд устроился между его бёдер и направил в него член; стало больно, но ненадолго. Превратиться в женщину было обидно до слёз, и хуже всего оказалось то, что Валентину на самом деле нравилось происходящее. Он метался, мотал головой, захватывал горсти песка, который высыпался у него между пальцев, — с каждым толчком всё меньше был собой. Возбуждение стало невыносимым; Валентин застонал и излился, в эту секунду любя весь мир и забыв о своей беде. Унд ещё несколько томительных мгновений мучил его, и вскоре Валентин почувствовал в себе его семя. Существо сильно толкалось внутри, видимо, зная, что скоро выберется на свет. Хотелось просто лежать и ни о чём не думать, притвориться, что никого рядом нет, и не заметить собственной смерти.

Валентин очнулся от нового прикосновения: Унд снова гладил его живот, и от этой ласки становилось печально.

— Ты боишься?

— Боюсь, — признался Валентин и попытался сесть.

— Ты поймёшь потом. — Унд улыбнулся ему — почти так же, как тогда, когда они виделись в последний раз. Почти ласково. Валентин хотел спросить, что именно он поймёт, и не стал. Если потом — это значит, он не умрёт. Или просто нет смерти, а всё живое становится прахом, сливается с водой, последним дыханием растворяется в ветре? Конечно, какая может быть смерть для того, кто знает всё обо всём?

И почему стать ничем и всем сразу — это плохо? Валентин поднял голову к звёздному небу и решил, что если настоящее бессмертие таково, то он согласен.