Плоть

Унд наблюдал за ним, несомненно зная его мысли, и улыбался, снова становясь почти прежним, почти знакомым.

Помня о том, что смерти нет, Валентин попытался приласкаться, хотя не слишком хорошо понимал, как это делается. Тело не слушалось, было тяжёлым и неповоротливым, но он всё равно смог дотянуться до Унда — коснулся его щеки, с удивлением погладил волосы и наконец поцеловал прохладное плечо, благодаря за случившееся.

Унд смотрел ему в глаза, и от тяжёлого и предвкушающего взгляда у Валентина словно оборвалось что-то внутри.

Рубашка намокла быстро; Валентин, понимая, что ему не спастись от неотвратимости происходящего, просто прижался к Унду и сидел так, пока не пришла боль. Он мужественно держался, сцепив зубы, шумно дышал, переживая всё новые и новые муки, но, когда луна стала опускаться к горизонту, начал кричать.

Валентин выдержал насилие и столкновение с ожившими сказками, выдержал больше полугода в совершенно неестественном для мужчины состоянии, выдержал бесконечный страх за себя и близких, — но несколько часов разрывающей его и так истерзанное тело боли он выдержать был не в силах. И вскоре от него осталось только бьющееся на песке тело, кусок плоти, у которого нет сознания, нет чувства собственного достоинства, нет памяти и имени. Он ещё что-то видел: блеск луны на поверхности моря, белые стены замка вдалеке, но не в силах был осознать, что значит увиденное.

Тело Валентина окончательно поработило его, зажило по своим законам, и ему самому больше не осталось в нём места. И вот тогда он ушёл, спасся от боли, освободился от всего, что с ним творилось, — и внезапно обнаружил себя в прохладной воде.

Она сразу ласково смыла всё, и Валентин был готов раствориться в шумном море, навсегда нырнуть в тёмные глубины. Если это и есть смерть, то она прекрасна. Он плескался в воде, забыв, где берег, забыв, что умер, забыв, что когда-то жил. Волны накатывали на него, словно играли, опрокидывали на спину, и он чувствовал себя защищённым от всех бедствий мира. Его выбросило на берег, и он мягко упал на песок, разгорячённый игрой, смеющийся, но смех вдруг оборвался.

Унд по-прежнему сидел на берегу, только повернувшись спиной, но он был не один. Позади него мешком лежало чьё-то обнажённое тело, и Валентин с тошнотворным ощущением понял, что это тело — его собственное. Он подошёл к нему медленно, даже с какой-то брезгливостью. У тела была бледная кожа, крепко закрытые посиневшими веками глаза и непривычно плоский живот. Валентин осмотрел его и вдруг испугался. Вокруг явственно виден изрытый в мучительных приступах боли песок, но существа, которое должно было родиться, нигде нет. Впрочем, с чего бы теперь Валентину волноваться о нём? Теперь он освободился от своего бремени и можно больше о нём не думать, никогда.

Что-то заставило его подойти ближе, заглянуть Унду через плечо. Вот куда подевалась его перепачканная, изорванная, ни на что больше не годная рубашка — стала крохотным, едва копошащимся свёртком на руках у всесильного божества. Унд словно почувствовал его приближение — откинул край рубашки, показывая красное личико. Валентин склонился ниже, забыв, что умер и что ему не должно быть интересно. На него взглянули прозрачные серые глаза — его собственные, и он отшатнулся, с горечью признавая свою ошибку. Не существо — обычный ребёнок, человеческий.

— Не обычный, — промолвил Унд, не поднимая головы, — но всем об этом знать не следует.

Валентин кивнул.

— А теперь выбирай.

Валентин непонимающе посмотрел на него, потом обернулся на лежащее на песке тело. Просто плоть, — как и то, что Унд держит на руках. Плоть, как и всё, что живёт и дышит на этом свете.

Унд улыбнулся снова, и лицо его как будто расплылось у Валентина перед глазами.

Спустя много времени, когда он разлепил веки и обнаружил, что за окном царит жаркий южный день, из колыбельки рядом с кроватью раздался детский плач. Валентин потянулся на звук, ещё не совсем осознавая, что делает.

Плоть? Так пусть будет плоть — не больше и не меньше.