Фандом: Ориджиналы. Помни о смерти, что бы ни случилось, помни. Когда поймешь, что оступился, будет уже поздно.
Добавить в моё избранное
25 мин, 34 сек 14264
— спросил кто-то сбоку.
— Да я не знаю толком, я вам правду говорю, но мне показалось — демонов, — как-то отчаянно пробормотал вусмерть напуганный молодой человек, и слушатели, как-то поняв, что больше из него ни слова не вытянешь, кто рванул утешать, а кто вернулся равнодушно к прерванным беседам, но на площади мгновенно стало в два раза шумнее.
Мэтью тоже попытался бурно высказаться на тему произошедшего, авторитетно обвинить гуляк в сумасбродстве, например, но Мартин грубо огрызнулся на него, оттолкнув от себя, и псевдолюбитель книг был вынужден обиженно заткнуться. В голове не укладывалось, как смертельная опасность умудрилась обойти стороной. Не верилось, что еще в прошлый вечер сам ликан ужасно стремился не возвращаться домой и провести всю ночь под открытым небом, хотел услышать больше и больше рассказов юноши — своего, между прочим, ровесника — чьего имени теперь так и не узнает. Воображение бушевало и стремительно становилось тошно ото всего, что только было вокруг.
Не найдя решительно никого, с кем можно было бы поделиться этим ужасным чувством, Мартин несдержанно пихнул локтем до сих пор сидящего рядом Мэтью и встал, полный намерения уйти не оборачиваясь. Прямой путь лежал мимо Фрэнка, но полукровка об этом уже не думал, старался избегать даже взгляда на спасшегося. Тот ведь был трусом, он ведь убежал, верно? Но понимал ликана как никто другой в этой ситуации, либо же наоборот это ликан его понимал, однако ни тот, ни другой вариант Мартину не нравился, он предпочел бы вовсе оставаться непричастным.
Может статься, высшим силам не по вкусу было такое отношение, и на самом последнем шаге полукровка и Фрэнк все же пересеклись взглядами. Плохо себя контролирующий, Мартин «вылетел» в чужие воспоминания: темнота, брань, крики, вопли, боль, кровь — все смешано, размазано причудливым узором. Все скакало вверх и вниз, путалось, было страшно смутным, но и этого было достаточно. Точно белеющие в ночной мгле, ошметки плоти заставили ком встать в глотке, и одного зрелища знакомого живого тела, разрываемого на части, было достаточно, чтобы согнуться пополам, едва сдержав рвотные позывы. Он не слышал притворно взволнованные оклики заинтересовавшихся и перед собой практически ничего не видел, только тщетно всматривался в безумную пляску цветастых линий перед глазами. Отчего-то было холодно и кружилась голова. На секунду ликану показалось, что он сейчас рухнет на колени, его ощутимо зашатало, но ни единая душа не предложила помощи. Справляться с этим временным помешательством пришлось самостоятельно.
Домой Мартин шел на негнущихся ногах, полный уверенности, что пора завязывать со всякими сомнительными знакомствами.
Дверь хлопнула, отозвавшись в ушах неприятным позвякиванием. Темнота за окном была холодная и неприветливая, не то что пару недель назад. Дождь этот мрак только скрашивал, заставляя мигом намокшую одежду висеть мешком, неприятно липнуть к коже, и опуская отяжелевшую челку прямо в глаза вплоть до того, что мир за ней был виден только наполовину.
— Отнес! — крикнул Мартин матери, на случай, если бы она находилась в другом конце дома, и попытался протереть лоб и глаза тыльной стороной ладони, но только размазал ледяную воду. Видеть лучше не стал и подслеповато прищурился на прихожую. Мать стояла прямо перед ним и будто бы робко улыбалась, разглядывая сына. — Это все на сегодня? Лучше поспешить, если нет — уже стемнело.
Она отрицательно покачала головой, не переставая улыбаться. Мартин всматривался в нее какое-то время, пытаясь понять, но быстро смирился с неудачей и, пожав плечами, принялся стягивать промокшую до нитки ткань — очень не хотелось заболеть.
— Заходил твой друг, — начала она неожиданно, так, что рубаха жалобно скрипнула, неосторожным движением натянутая слишком сильно. — Просил передать, что им тебя не хватает.
— Кто?
— Да не сказал, умчался куда-то, все так спешил, так спешил… Ты знаешь, я завтра и сама справлюсь, — и снова такая непонятная неловкая улыбка. Сын смерил ее скептическим взглядом. Чего она своим поведением добивалась, ему было не ясно, но для себя он твердо решил, что уж лучше быть живым и приносить единственной родительнице кое-какую пользу, чем бездыханным и бесполезным. «Друзья» же вряд ли в действительности особо скучали.
— Загляну, объясню, чтобы не дергали тебя. — И дальше куда-то в сторону: — Словно я им сильно нужен.
— А, может, действительно нужен, — неуверенное предположение.
— Да нет, с чего бы? — очередное дружное пожатие плечами и тишина, разбиваемая только звоном воды, чугунными каплями стекающей на пол.
Работа в больнице оказалась вовсе уж не такой мучительной, как могла показаться. Это, честно говоря, казалось совершенно удивительным и приятно облегчало жизнь. Мелочные задания, вроде «принеси-подай-перевяжи», да уйма разговоров с пациентами — от ругательств до вполне мирных бесед, благо, со скуки у любого язык развяжется — Мартину только этого и надо было, уж больно он любил слушать и запоминать.
— Да я не знаю толком, я вам правду говорю, но мне показалось — демонов, — как-то отчаянно пробормотал вусмерть напуганный молодой человек, и слушатели, как-то поняв, что больше из него ни слова не вытянешь, кто рванул утешать, а кто вернулся равнодушно к прерванным беседам, но на площади мгновенно стало в два раза шумнее.
Мэтью тоже попытался бурно высказаться на тему произошедшего, авторитетно обвинить гуляк в сумасбродстве, например, но Мартин грубо огрызнулся на него, оттолкнув от себя, и псевдолюбитель книг был вынужден обиженно заткнуться. В голове не укладывалось, как смертельная опасность умудрилась обойти стороной. Не верилось, что еще в прошлый вечер сам ликан ужасно стремился не возвращаться домой и провести всю ночь под открытым небом, хотел услышать больше и больше рассказов юноши — своего, между прочим, ровесника — чьего имени теперь так и не узнает. Воображение бушевало и стремительно становилось тошно ото всего, что только было вокруг.
Не найдя решительно никого, с кем можно было бы поделиться этим ужасным чувством, Мартин несдержанно пихнул локтем до сих пор сидящего рядом Мэтью и встал, полный намерения уйти не оборачиваясь. Прямой путь лежал мимо Фрэнка, но полукровка об этом уже не думал, старался избегать даже взгляда на спасшегося. Тот ведь был трусом, он ведь убежал, верно? Но понимал ликана как никто другой в этой ситуации, либо же наоборот это ликан его понимал, однако ни тот, ни другой вариант Мартину не нравился, он предпочел бы вовсе оставаться непричастным.
Может статься, высшим силам не по вкусу было такое отношение, и на самом последнем шаге полукровка и Фрэнк все же пересеклись взглядами. Плохо себя контролирующий, Мартин «вылетел» в чужие воспоминания: темнота, брань, крики, вопли, боль, кровь — все смешано, размазано причудливым узором. Все скакало вверх и вниз, путалось, было страшно смутным, но и этого было достаточно. Точно белеющие в ночной мгле, ошметки плоти заставили ком встать в глотке, и одного зрелища знакомого живого тела, разрываемого на части, было достаточно, чтобы согнуться пополам, едва сдержав рвотные позывы. Он не слышал притворно взволнованные оклики заинтересовавшихся и перед собой практически ничего не видел, только тщетно всматривался в безумную пляску цветастых линий перед глазами. Отчего-то было холодно и кружилась голова. На секунду ликану показалось, что он сейчас рухнет на колени, его ощутимо зашатало, но ни единая душа не предложила помощи. Справляться с этим временным помешательством пришлось самостоятельно.
Домой Мартин шел на негнущихся ногах, полный уверенности, что пора завязывать со всякими сомнительными знакомствами.
Дверь хлопнула, отозвавшись в ушах неприятным позвякиванием. Темнота за окном была холодная и неприветливая, не то что пару недель назад. Дождь этот мрак только скрашивал, заставляя мигом намокшую одежду висеть мешком, неприятно липнуть к коже, и опуская отяжелевшую челку прямо в глаза вплоть до того, что мир за ней был виден только наполовину.
— Отнес! — крикнул Мартин матери, на случай, если бы она находилась в другом конце дома, и попытался протереть лоб и глаза тыльной стороной ладони, но только размазал ледяную воду. Видеть лучше не стал и подслеповато прищурился на прихожую. Мать стояла прямо перед ним и будто бы робко улыбалась, разглядывая сына. — Это все на сегодня? Лучше поспешить, если нет — уже стемнело.
Она отрицательно покачала головой, не переставая улыбаться. Мартин всматривался в нее какое-то время, пытаясь понять, но быстро смирился с неудачей и, пожав плечами, принялся стягивать промокшую до нитки ткань — очень не хотелось заболеть.
— Заходил твой друг, — начала она неожиданно, так, что рубаха жалобно скрипнула, неосторожным движением натянутая слишком сильно. — Просил передать, что им тебя не хватает.
— Кто?
— Да не сказал, умчался куда-то, все так спешил, так спешил… Ты знаешь, я завтра и сама справлюсь, — и снова такая непонятная неловкая улыбка. Сын смерил ее скептическим взглядом. Чего она своим поведением добивалась, ему было не ясно, но для себя он твердо решил, что уж лучше быть живым и приносить единственной родительнице кое-какую пользу, чем бездыханным и бесполезным. «Друзья» же вряд ли в действительности особо скучали.
— Загляну, объясню, чтобы не дергали тебя. — И дальше куда-то в сторону: — Словно я им сильно нужен.
— А, может, действительно нужен, — неуверенное предположение.
— Да нет, с чего бы? — очередное дружное пожатие плечами и тишина, разбиваемая только звоном воды, чугунными каплями стекающей на пол.
Работа в больнице оказалась вовсе уж не такой мучительной, как могла показаться. Это, честно говоря, казалось совершенно удивительным и приятно облегчало жизнь. Мелочные задания, вроде «принеси-подай-перевяжи», да уйма разговоров с пациентами — от ругательств до вполне мирных бесед, благо, со скуки у любого язык развяжется — Мартину только этого и надо было, уж больно он любил слушать и запоминать.
Страница 3 из 7
