Фандом: Ориджиналы. Помни о смерти, что бы ни случилось, помни. Когда поймешь, что оступился, будет уже поздно.
Добавить в моё избранное
25 мин, 34 сек 14267
Иногда ему казалось, что она идет на поправку, и она бодро посмеивалась, поддерживая такие предположения, а ему не видно было, что скрывалось за смехом. Темное и мрачное, нечто росло изо дня в день, умело пряталось и неуловимо готовилось к единственному и решающему выпаду. А Мартину все казалось, что жизнь наладилась.
Прорыв случился неожиданно. Солнце уже не пекло, быстро наступала влажная туманная ночь, и казалось, что вот-вот с земли пойдет пар, устремится куда-то вверх, в чернеющее небо. Таким черным оно, наверное, никогда еще не было, да и вообще вряд ли кто-либо когда-либо видел такой глубокий черный цвет. Такой краской следовало бы писать картину о конце света.
Дом в жидком тумане был сам на себя не похож, и если бы ликан всматривался, куда идет, а не брел бессознательно по привычной дороге, то и не узнал бы родное, противно скрипучее здание. Даже дверь, когда он ее открывал, вела себя как-то чуждо. И что-то смотрело из стен, невидимыми взглядами вспарывая тишину.
— Спит уже. Наверняка, — сам себе прошептал Мартин, входя в дом. После оброненной фразы образовалось тугое молчание, точно ледяная цепь сдавила горло и не давала вздохнуть. Мартин был уверен, что мать просто спит в такое позднее время, а зверь внутри него метался, трусливо поджимал хвост, царапал изнутри свою оболочку, выл и что-то пытался донести. Уже не в первый раз он приходил и слышал только тишину, но все так ярко кричало об отличиях этой ночью.
Стукаясь об углы в темноте и чувствуя, как пульсируют болезненно места столкновения, ликан проходился по комнатам, толкал двери и смотрел на странно пустые помещения. Она, мать, была здесь, в доме, но ее и не было одновременно, и разум отказывался воспринимать повисшую в воздухе атмосферу и явственный запах… Мартин не хотел самому себе признаваться, аромат чего смешивался с благоухающими цветами на полках и на столе. Не хотел чувствовать или понимать, ничего не хотел, и даже дом наверняка сейчас был не его, просто похожий, оскверненный присутствием страшной беды. Следовало покинуть это место как можно скорее.
Не видя, на ощупь он пробирался обратно к выходу, вновь встречаясь неосторожно с теми же углами и стенами. Мысли откровенно мутило, казалось, словно надышался каким-то затхлым воздухом с гнильцой, хотя не пробыл в помещении, должно быть, и десяти минут. Двери отяжелели, в особенности входная, и пытались удержать полукровку в этом склепе. Задыхаясь, он практически вывалился на улицу. Дышать легче так и не стало.
В тумане, стелющемся теперь не только по улицам, но и в сознании, Мартин не различал очертаний города и через полчаса бесцельных блужданий уже едва ли осознавал, где находится. Сначала ему казалось, словно он ищет свой настоящий дом, тот, что не пропитан пугающей пустотой и одиночеством. Но потом эта идея рассеялась, расшиблась о ночную темень. А затем в очередном закоулке до чуткого почти что волчьего уха долетела ругань, и ликан и вовсе забыл самого себя — перед глазами стоят картины, давно увиденные в чужой памяти, ноги несут куда подальше от резких звуков, дыхания не хватает и все тело бьет крупная дрожь. Страшно, холодно и пусто, бесконечно пусто.
Мартин проходил по пустым улицам всю ночь. Под утро в глаза будто насыпали песок, а мышцы болели от перенапряжения — много раз приходилось по-мальчишески убегать от подозрительных силуэтов в подворотне. С рассветом перед взором будто нарочно встала знакомая, приятно выглядящая дверь дома Мюриэль, и, хоть они и не разговаривали уже какое-то время, Хартманн попросту ввалился к ней.
— Мне возвращаться некуда.
Он не знал, где ему теперь найти свой дом, эту смутную цель, растаявшую в ночи.
Старая дверь хлопнула, взвилась пыль, проветренные помещения выглядели неестественно, но Мартину было уже абсолютно плевать. Он просто опустился по стене бессильно, закрывая лицо ладонями, подсматривая между пальцами на окружающее пространство. Не узнавал это место, но было все равно, в голове только кипела злость, недоверие, даже ярость. Глупцы, идиоты, злодеи, бессовестные и отвратительные! Как он мог поверить им? — не мог! не верил! А те, кого Мартин когда-то называл друзьями, приятелями, добрыми знакомыми, они утверждали, будто он потерял самое дорогое, что у него было. Как можно? Так издеваться, так грубо насмехаться! Он знал, что она больна, но ведь ей становилось лучше, настолько лучше, что ликан позволил себе снова развлекаться с хорошими знакомцами. Если бы только ей было дурно, он бы сидел у ее кровати не отходя ни на мгновение, готовый в любой момент принести все, что нужно, он бы работал, не покладая рук, чтобы достать самое дорогое лекарство, он бы столько всего делал, что страшно представить. Он бы никогда не позволил ей умереть, либо сопроводил бы ее в последний путь, потому что знал, что ей это важно. А они смели произносить вслух такую ложь!
Он раскачивался из стороны в сторону, как умалишенный, смотрел сухими глазами перед собой и ничего не видел, редко моргал и был похож на застывшую статую.
Прорыв случился неожиданно. Солнце уже не пекло, быстро наступала влажная туманная ночь, и казалось, что вот-вот с земли пойдет пар, устремится куда-то вверх, в чернеющее небо. Таким черным оно, наверное, никогда еще не было, да и вообще вряд ли кто-либо когда-либо видел такой глубокий черный цвет. Такой краской следовало бы писать картину о конце света.
Дом в жидком тумане был сам на себя не похож, и если бы ликан всматривался, куда идет, а не брел бессознательно по привычной дороге, то и не узнал бы родное, противно скрипучее здание. Даже дверь, когда он ее открывал, вела себя как-то чуждо. И что-то смотрело из стен, невидимыми взглядами вспарывая тишину.
— Спит уже. Наверняка, — сам себе прошептал Мартин, входя в дом. После оброненной фразы образовалось тугое молчание, точно ледяная цепь сдавила горло и не давала вздохнуть. Мартин был уверен, что мать просто спит в такое позднее время, а зверь внутри него метался, трусливо поджимал хвост, царапал изнутри свою оболочку, выл и что-то пытался донести. Уже не в первый раз он приходил и слышал только тишину, но все так ярко кричало об отличиях этой ночью.
Стукаясь об углы в темноте и чувствуя, как пульсируют болезненно места столкновения, ликан проходился по комнатам, толкал двери и смотрел на странно пустые помещения. Она, мать, была здесь, в доме, но ее и не было одновременно, и разум отказывался воспринимать повисшую в воздухе атмосферу и явственный запах… Мартин не хотел самому себе признаваться, аромат чего смешивался с благоухающими цветами на полках и на столе. Не хотел чувствовать или понимать, ничего не хотел, и даже дом наверняка сейчас был не его, просто похожий, оскверненный присутствием страшной беды. Следовало покинуть это место как можно скорее.
Не видя, на ощупь он пробирался обратно к выходу, вновь встречаясь неосторожно с теми же углами и стенами. Мысли откровенно мутило, казалось, словно надышался каким-то затхлым воздухом с гнильцой, хотя не пробыл в помещении, должно быть, и десяти минут. Двери отяжелели, в особенности входная, и пытались удержать полукровку в этом склепе. Задыхаясь, он практически вывалился на улицу. Дышать легче так и не стало.
В тумане, стелющемся теперь не только по улицам, но и в сознании, Мартин не различал очертаний города и через полчаса бесцельных блужданий уже едва ли осознавал, где находится. Сначала ему казалось, словно он ищет свой настоящий дом, тот, что не пропитан пугающей пустотой и одиночеством. Но потом эта идея рассеялась, расшиблась о ночную темень. А затем в очередном закоулке до чуткого почти что волчьего уха долетела ругань, и ликан и вовсе забыл самого себя — перед глазами стоят картины, давно увиденные в чужой памяти, ноги несут куда подальше от резких звуков, дыхания не хватает и все тело бьет крупная дрожь. Страшно, холодно и пусто, бесконечно пусто.
Мартин проходил по пустым улицам всю ночь. Под утро в глаза будто насыпали песок, а мышцы болели от перенапряжения — много раз приходилось по-мальчишески убегать от подозрительных силуэтов в подворотне. С рассветом перед взором будто нарочно встала знакомая, приятно выглядящая дверь дома Мюриэль, и, хоть они и не разговаривали уже какое-то время, Хартманн попросту ввалился к ней.
— Мне возвращаться некуда.
Он не знал, где ему теперь найти свой дом, эту смутную цель, растаявшую в ночи.
Старая дверь хлопнула, взвилась пыль, проветренные помещения выглядели неестественно, но Мартину было уже абсолютно плевать. Он просто опустился по стене бессильно, закрывая лицо ладонями, подсматривая между пальцами на окружающее пространство. Не узнавал это место, но было все равно, в голове только кипела злость, недоверие, даже ярость. Глупцы, идиоты, злодеи, бессовестные и отвратительные! Как он мог поверить им? — не мог! не верил! А те, кого Мартин когда-то называл друзьями, приятелями, добрыми знакомыми, они утверждали, будто он потерял самое дорогое, что у него было. Как можно? Так издеваться, так грубо насмехаться! Он знал, что она больна, но ведь ей становилось лучше, настолько лучше, что ликан позволил себе снова развлекаться с хорошими знакомцами. Если бы только ей было дурно, он бы сидел у ее кровати не отходя ни на мгновение, готовый в любой момент принести все, что нужно, он бы работал, не покладая рук, чтобы достать самое дорогое лекарство, он бы столько всего делал, что страшно представить. Он бы никогда не позволил ей умереть, либо сопроводил бы ее в последний путь, потому что знал, что ей это важно. А они смели произносить вслух такую ложь!
Он раскачивался из стороны в сторону, как умалишенный, смотрел сухими глазами перед собой и ничего не видел, редко моргал и был похож на застывшую статую.
Страница 5 из 7
