Фандом: Вселенная Элдерлингов. Один день из жизни Шута, в период, когда Йек и Янтарь жили в Бингтауне. Легло ли было Шуту выдавать себя за Янтарь и не спалиться? В самом ли деле Белый Пророк существо неопределенного пола, отношениями полов не интересующееся?
Добавить в моё избранное
84 мин, 54 сек 7490
В каком-то смысле мы похожи: мне как раз всегда легче было находить общий язык с женской половиной человечества, чем установить контакт с мужчиной.
И вот в этом огромном мире мы с Йек, как «два сапога — пара», встретились и стали близкими подругами. Или друзьями? Да и так ли важно, как правильно назвать наш союз?!
В самом раннем детстве, бесконечно любимый родителями, я рос со старшими сестрами; малышом, у которого еще не выпали молочные зубы, оказался в Клерресе, где меня держали в изоляции, почти не давая побыть с ровесниками, а позже, сбежав оттуда, опасаясь, что меня найдут, вообще минимально ограничил разговоры с людьми.
Видения говорили о том, что скоро черноглазый бастард принца Чивэла, старшего сына короля Шрюда, появится в Оленьем замке. Мое собственное Пророчество о Нежданном Сыне, подтверждало, что это он и есть. В поисках своего Изменяющего преодолел долгий и трудный путь в Баккип.
В обмен на полную защиту, сумел убедить правителя Шести Герцогств, что буду его неплохо забавлять разными шутовскими штучками, и с той поры почти ни с кем не общался. Частично это было вынужденной мерой, но даже заведи я хоть целую кучу приятелей, умение хранить свое, сокровенное все равно осталось бы при мне.
Пообвыкнув некоторое время в Оленьем замке, и убедившись в своей относительной безопасности, немного осмелел и стал пытаться хоть с кем-то пусть не подружиться, так хотя бы поиграть, ведь тогда я был веселым, проказливым, очень подвижным. Мне хотелось прыгать, бегать, собирать вокруг себя толпу детишек и смешить их своими рассказами: у меня это хорошо получалось, даже в Клерресе, в те редкие моменты, когда меня допускали к ровесникам.
В родном поселке знали легенду о Белой расе и мое рождение считали чудом и благодатью. Все любили необычного малыша и с радостью норовили понянчить. На Клерресе я был обычным, среди таких же белокожих детей, внешне похожих на меня самого.
Но в Шести Герцогствах оказался невиданной редкостью. Дети и взрослые в Оленьем замке с трудом выдерживали взгляд моих бесцветных глаз, косились в сторону или отворачивались. Хрупкий, на удивление медленно растущий, мальчишка-альбинос — экзотическая диковина, принадлежавшая королю. Такой непохожий на них самих, я казался им странным, бледным созданием, жившим по каким-то своим законам. Меня избегали, стоило прикоснуться к кому-то, сразу отдергивали руку.
Не знаю, считали ли они меня в полной мере человеком. И я перестал делать бесполезные попытки сблизиться.
Родной дедушка Фитца, он же Король Шрюд, для которого я стал забавной игрушкой, паяцем болтающим без умолку на тему дворцовых дел и событий, слишком ядовитым, для ребенка, каким он меня считал, языком, по-своему даже привязался ко мне, той любовью, какую люди испытывают к маленьким комнатным собачкам.
Вечерами у камина, он нередко обсуждал важные государственные дела с жившим втайне от всех обитателей замка старшим братом по отцу, бастардом Чейдом Фаллстаром.
Меня, крутившегося под ногами мальчишку, совершенно не опасались, ведь поначалу я довольно долго притворялся, что не понимаю местного наречия и смешил Шрюда больше гримасами, всевозможными акробатическими кульбитами и шутовскими фокусами.
Так потянулось целое десятилетие одиночества среди людей.
Лишь усыпанная с ног до головы веснушками, застенчивая помощница садовника не побоялась подружиться со мной. Злые насмешки и сплетни, неизбежные среди любопытных до чужой жизни слуг, могли всё разрушить и мы, не сговариваясь, старались встречаться подальше от посторонних глаз.
И все же Гарета не утаила своего расположения ко мне. Ни от кого не укрылся ее восхищенный взгляд, когда я веселил публику остротами. Про букеты у двери моей комнаты, про цветы, которыми была выложена лестница, ведущая в мою башенку, знал весь замок. Слухи в Баккипе расходились раньше самих событий, о моем приглашении Гарете подняться по ступенькам и войти в комнату, стало известно всем желающим посудачить.
К тому моменту, тело уже подсказывало мне о начинающемся взрослении. Реже стали сниться пророческие особенные сновидения, часто посещавшие меня почти с младенчества. В новых снах, я уже был гораздо старше, совсем взрослым, а Гарета отдавалась мне, и даже после пробуждения кажущаяся реальность ночных грез была почти осязаемой. В замке были девушки гораздо красивее, я не мог этого не замечать, но почему-то во сне видел именно ее.
Мы выросли и стало ясно, как называется ее отношение ко мне. Многие ровесницы Гареты вышли замуж, создали семьи, но она не решалась открыть свои чувства, а я… словно ничего не замечал. Казалось бы, отчего не порадоваться, что во всем замке нашелся хоть кто-то искренне и бескорыстно меня любящий, не ответить взаимностью?
На чувство Гареты я мог откликнуться лишь благодарностью и дружбой. Совесть ли, чистота ли невинной юности не позволяла мне использовать подругу только ради интрижки.
И вот в этом огромном мире мы с Йек, как «два сапога — пара», встретились и стали близкими подругами. Или друзьями? Да и так ли важно, как правильно назвать наш союз?!
В самом раннем детстве, бесконечно любимый родителями, я рос со старшими сестрами; малышом, у которого еще не выпали молочные зубы, оказался в Клерресе, где меня держали в изоляции, почти не давая побыть с ровесниками, а позже, сбежав оттуда, опасаясь, что меня найдут, вообще минимально ограничил разговоры с людьми.
Видения говорили о том, что скоро черноглазый бастард принца Чивэла, старшего сына короля Шрюда, появится в Оленьем замке. Мое собственное Пророчество о Нежданном Сыне, подтверждало, что это он и есть. В поисках своего Изменяющего преодолел долгий и трудный путь в Баккип.
В обмен на полную защиту, сумел убедить правителя Шести Герцогств, что буду его неплохо забавлять разными шутовскими штучками, и с той поры почти ни с кем не общался. Частично это было вынужденной мерой, но даже заведи я хоть целую кучу приятелей, умение хранить свое, сокровенное все равно осталось бы при мне.
Пообвыкнув некоторое время в Оленьем замке, и убедившись в своей относительной безопасности, немного осмелел и стал пытаться хоть с кем-то пусть не подружиться, так хотя бы поиграть, ведь тогда я был веселым, проказливым, очень подвижным. Мне хотелось прыгать, бегать, собирать вокруг себя толпу детишек и смешить их своими рассказами: у меня это хорошо получалось, даже в Клерресе, в те редкие моменты, когда меня допускали к ровесникам.
В родном поселке знали легенду о Белой расе и мое рождение считали чудом и благодатью. Все любили необычного малыша и с радостью норовили понянчить. На Клерресе я был обычным, среди таких же белокожих детей, внешне похожих на меня самого.
Но в Шести Герцогствах оказался невиданной редкостью. Дети и взрослые в Оленьем замке с трудом выдерживали взгляд моих бесцветных глаз, косились в сторону или отворачивались. Хрупкий, на удивление медленно растущий, мальчишка-альбинос — экзотическая диковина, принадлежавшая королю. Такой непохожий на них самих, я казался им странным, бледным созданием, жившим по каким-то своим законам. Меня избегали, стоило прикоснуться к кому-то, сразу отдергивали руку.
Не знаю, считали ли они меня в полной мере человеком. И я перестал делать бесполезные попытки сблизиться.
Родной дедушка Фитца, он же Король Шрюд, для которого я стал забавной игрушкой, паяцем болтающим без умолку на тему дворцовых дел и событий, слишком ядовитым, для ребенка, каким он меня считал, языком, по-своему даже привязался ко мне, той любовью, какую люди испытывают к маленьким комнатным собачкам.
Вечерами у камина, он нередко обсуждал важные государственные дела с жившим втайне от всех обитателей замка старшим братом по отцу, бастардом Чейдом Фаллстаром.
Меня, крутившегося под ногами мальчишку, совершенно не опасались, ведь поначалу я довольно долго притворялся, что не понимаю местного наречия и смешил Шрюда больше гримасами, всевозможными акробатическими кульбитами и шутовскими фокусами.
Так потянулось целое десятилетие одиночества среди людей.
Лишь усыпанная с ног до головы веснушками, застенчивая помощница садовника не побоялась подружиться со мной. Злые насмешки и сплетни, неизбежные среди любопытных до чужой жизни слуг, могли всё разрушить и мы, не сговариваясь, старались встречаться подальше от посторонних глаз.
И все же Гарета не утаила своего расположения ко мне. Ни от кого не укрылся ее восхищенный взгляд, когда я веселил публику остротами. Про букеты у двери моей комнаты, про цветы, которыми была выложена лестница, ведущая в мою башенку, знал весь замок. Слухи в Баккипе расходились раньше самих событий, о моем приглашении Гарете подняться по ступенькам и войти в комнату, стало известно всем желающим посудачить.
К тому моменту, тело уже подсказывало мне о начинающемся взрослении. Реже стали сниться пророческие особенные сновидения, часто посещавшие меня почти с младенчества. В новых снах, я уже был гораздо старше, совсем взрослым, а Гарета отдавалась мне, и даже после пробуждения кажущаяся реальность ночных грез была почти осязаемой. В замке были девушки гораздо красивее, я не мог этого не замечать, но почему-то во сне видел именно ее.
Мы выросли и стало ясно, как называется ее отношение ко мне. Многие ровесницы Гареты вышли замуж, создали семьи, но она не решалась открыть свои чувства, а я… словно ничего не замечал. Казалось бы, отчего не порадоваться, что во всем замке нашелся хоть кто-то искренне и бескорыстно меня любящий, не ответить взаимностью?
На чувство Гареты я мог откликнуться лишь благодарностью и дружбой. Совесть ли, чистота ли невинной юности не позволяла мне использовать подругу только ради интрижки.
Страница 4 из 24
