Фандом: Вселенная Элдерлингов. Один день из жизни Шута, в период, когда Йек и Янтарь жили в Бингтауне. Легло ли было Шуту выдавать себя за Янтарь и не спалиться? В самом ли деле Белый Пророк существо неопределенного пола, отношениями полов не интересующееся?
Добавить в моё избранное
84 мин, 54 сек 7494
Мне нечего было ей предложить, потому, что сердце оказалось до краев занято Фитцем, моя жизнь виделась только в перекрестии наших с ним судеб, в ней ни для кого больше не осталось местечка.
Фитци-Фитц, знал ли ты, считающий себя таким же одиноким и никому не нужным, что какой-то там непонятный шут, с зоркостью матери, наблюдающей за младенцем, беспокоился о тебе с той поры, как ты вошел в ворота Оленьего замка.
Ты и головы не поворачивал в мою сторону, не замечал моего сочувствия, просто рос, как растет трава. Терпеливо сносил обиды от принца Регала, в детстве спал на конюшне в обнимку с собаками и, словно голодный щенок, подворовывал еду с королевского стола. Я по себе знал каково это — быть изгоем.
Жизнь бастарда стоила недорого, в стольких вариантах твоего будущего я видел смерть своего Изменяющего, не дожившего и до отроческих лет. Но лишь в том варианте будущего, где Фитц оставался жив, трон Видящих получал наследника и колесо истории попадало на верную колею.
Главной целью Белого Пророка в те годы, что длилась война Красных кораблей, стало помочь выжить своему Изменяющему, Фитцу Чивэлу Видящему. Я встречался на твоем пути будто ненароком, говорил странные и непонятные глупости, надеясь, что ты поймешь намек, чего не надо делать, куда не надо идти…
Каким чутьем ты все-таки прислушивался к моим, казалось бы, нелепым советам? Что за чувство заставляло тебя принимать верное судьбоносное решение? Но каждый раз, когда жизнь висела на волоске, ты чудом оставался жив. Я не уставал восхищаться, ты сам стал моим личным чудом, каждый раз удивляя меня.
Не один год прошел, пока Фитц Чивэл, перестал считать меня тем дураком, какого я изображал потехи ради. Почти десять лет моих усилий понадобилось, чтобы мы, такие во всех отношениях разные, с ним подружились. Наша необычная дружба наверно удивляла его самого: Фитца обучили воинским дисциплинам, искусству убивать и все ради блага трона.
Стоило Чейду как щенка выдрессировать бастарда необходимым шпиону навыкам, как Фитца уже послали выполнять необходимые для трона опасные поручения и мало кого волновало, останется ли он в итоге живым.
Мое сердце замирало от жалости и сочувствия. Смерть, интриги, равнодушие преследовали моего Изменяющего и никто, кроме Белого Пророка, не понимал, насколько важна жизнь Фитца для династии трона Видящих и для всего мира.
Природа Белого Пророка заставляет делать все возможное, чтобы лучший из вариантов будущего при содействии Изменяющего свершился. Белый Пророк не должен испытывать сочувствие к бедам и печалям Изменяющего. Его цель лишь подтолкнуть Изменяющего на выполнение необходимых задач, пользуясь им как инструментом, без сострадания.
Но мой Изменяющий изменил и мою природу: я не мог быть с ним безжалостным. Мне уже не суждено было больше встретиться с кровными родственниками, и я знал об этом. Незаметно для себя я привязался к Фитцу, слишком часто думая о нем, не заметил насколько важен он стал для меня самого. Это казалось совершенно естественным. Без Изменяющего Белому Пророку не выполнить своей миссии, это я знал твердо. В итоге Фитц стал смыслом моей жизни, моей кровью, моим дыханием. Использовать его, стараясь не причинять боли — стало основной заботой и личной болью. Если боли для него было не избежать, меня начинала мучить совесть. Тогда я тоже не знал, как называется мое, ставшее таким разносторонним, чувство. И что это не дружба, а уже любовь.
Выросший в жестком мире мужчин-воинов, ты Фитц, сказал бы, что я получил слишком мягкое воспитание. Но никакого воспитания не было вовсе. Никто не пытался этим заняться, а я никому бы и не позволил.
Время шло, те кто так и не стали товарищами детских игр уже начали бриться, потом жениться и обзаводиться собственными детьми, а я по-прежнему казался подростком, которому еще расти и расти. Все вопросы, какие, взрослея, я хотел бы задать другому мужчине, озвучены не были. Можно наверное, было бы довериться ставшему для Фитца приемным отцом конюшему Барричу. Но я не стал.
В Оленьем замке за моей спиной, гадали, даже спорили, приводя разные доказательства, но так и не поняли наверняка, какого пола и возраста был странный шут короля.
— Разве это ваше дело? Это касается только меня самого, — пресекал я попытки почесать языком на любопытную тему и никто не смел возражать.
Ложиться последним, вставать первым, прятать тело под широким шутовским балахоном, никому, никогда не показывать свою наготу. В Баккипе я скрывал не свой пол, а нанесенную мне в Клерресе татуировку на спине, считая ее позором всей моей жизни. Я пытался ее выжечь. Не получилось.
Чтобы казаться женщиной, очутившись в Бингтауне, потребовалось немногое: считаться слегка чудаковатой строгой хранительницей своих вещей и личного пространства, плюс мои лицедейские таланты: умение подражать женской пластике, женскому голосу и… люди видят во мне то, что я хочу им показать.
Фитци-Фитц, знал ли ты, считающий себя таким же одиноким и никому не нужным, что какой-то там непонятный шут, с зоркостью матери, наблюдающей за младенцем, беспокоился о тебе с той поры, как ты вошел в ворота Оленьего замка.
Ты и головы не поворачивал в мою сторону, не замечал моего сочувствия, просто рос, как растет трава. Терпеливо сносил обиды от принца Регала, в детстве спал на конюшне в обнимку с собаками и, словно голодный щенок, подворовывал еду с королевского стола. Я по себе знал каково это — быть изгоем.
Жизнь бастарда стоила недорого, в стольких вариантах твоего будущего я видел смерть своего Изменяющего, не дожившего и до отроческих лет. Но лишь в том варианте будущего, где Фитц оставался жив, трон Видящих получал наследника и колесо истории попадало на верную колею.
Главной целью Белого Пророка в те годы, что длилась война Красных кораблей, стало помочь выжить своему Изменяющему, Фитцу Чивэлу Видящему. Я встречался на твоем пути будто ненароком, говорил странные и непонятные глупости, надеясь, что ты поймешь намек, чего не надо делать, куда не надо идти…
Каким чутьем ты все-таки прислушивался к моим, казалось бы, нелепым советам? Что за чувство заставляло тебя принимать верное судьбоносное решение? Но каждый раз, когда жизнь висела на волоске, ты чудом оставался жив. Я не уставал восхищаться, ты сам стал моим личным чудом, каждый раз удивляя меня.
Не один год прошел, пока Фитц Чивэл, перестал считать меня тем дураком, какого я изображал потехи ради. Почти десять лет моих усилий понадобилось, чтобы мы, такие во всех отношениях разные, с ним подружились. Наша необычная дружба наверно удивляла его самого: Фитца обучили воинским дисциплинам, искусству убивать и все ради блага трона.
Стоило Чейду как щенка выдрессировать бастарда необходимым шпиону навыкам, как Фитца уже послали выполнять необходимые для трона опасные поручения и мало кого волновало, останется ли он в итоге живым.
Мое сердце замирало от жалости и сочувствия. Смерть, интриги, равнодушие преследовали моего Изменяющего и никто, кроме Белого Пророка, не понимал, насколько важна жизнь Фитца для династии трона Видящих и для всего мира.
Природа Белого Пророка заставляет делать все возможное, чтобы лучший из вариантов будущего при содействии Изменяющего свершился. Белый Пророк не должен испытывать сочувствие к бедам и печалям Изменяющего. Его цель лишь подтолкнуть Изменяющего на выполнение необходимых задач, пользуясь им как инструментом, без сострадания.
Но мой Изменяющий изменил и мою природу: я не мог быть с ним безжалостным. Мне уже не суждено было больше встретиться с кровными родственниками, и я знал об этом. Незаметно для себя я привязался к Фитцу, слишком часто думая о нем, не заметил насколько важен он стал для меня самого. Это казалось совершенно естественным. Без Изменяющего Белому Пророку не выполнить своей миссии, это я знал твердо. В итоге Фитц стал смыслом моей жизни, моей кровью, моим дыханием. Использовать его, стараясь не причинять боли — стало основной заботой и личной болью. Если боли для него было не избежать, меня начинала мучить совесть. Тогда я тоже не знал, как называется мое, ставшее таким разносторонним, чувство. И что это не дружба, а уже любовь.
Выросший в жестком мире мужчин-воинов, ты Фитц, сказал бы, что я получил слишком мягкое воспитание. Но никакого воспитания не было вовсе. Никто не пытался этим заняться, а я никому бы и не позволил.
Время шло, те кто так и не стали товарищами детских игр уже начали бриться, потом жениться и обзаводиться собственными детьми, а я по-прежнему казался подростком, которому еще расти и расти. Все вопросы, какие, взрослея, я хотел бы задать другому мужчине, озвучены не были. Можно наверное, было бы довериться ставшему для Фитца приемным отцом конюшему Барричу. Но я не стал.
В Оленьем замке за моей спиной, гадали, даже спорили, приводя разные доказательства, но так и не поняли наверняка, какого пола и возраста был странный шут короля.
— Разве это ваше дело? Это касается только меня самого, — пресекал я попытки почесать языком на любопытную тему и никто не смел возражать.
Ложиться последним, вставать первым, прятать тело под широким шутовским балахоном, никому, никогда не показывать свою наготу. В Баккипе я скрывал не свой пол, а нанесенную мне в Клерресе татуировку на спине, считая ее позором всей моей жизни. Я пытался ее выжечь. Не получилось.
Чтобы казаться женщиной, очутившись в Бингтауне, потребовалось немногое: считаться слегка чудаковатой строгой хранительницей своих вещей и личного пространства, плюс мои лицедейские таланты: умение подражать женской пластике, женскому голосу и… люди видят во мне то, что я хочу им показать.
Страница 5 из 24
