Рейхенбахские хроники. Интерлюдия. 1886 год. Дело мадам Перрокет

— Роста среднего, чуть выше доктора Уотсона. Ноги большого размера, я имею в виду — большой размер обуви, сэр. Туфли его были очень тщательно вычищены, и перчатки были тон в тон обуви, наверняка заказывались вместе, потому что шнуровка тоже совпадала цветом ниток с отделкой перчаток. Котелок совсем новый, видно было по подкладке, когда джентльмен снял его. Трость зато старая, такая… заслуженная. Да… глаза темные, карие. Темные волосы, вот примерно как ваши, но короче острижены, я бы сказала — очень коротко. Руки с очень короткими ногтями. Я уже говорила: такая истончившаяся кожа, как бывает у человека, который их постоянно моет. И запах… слегка пахло карболкой. Второй — совсем другой. У него волосы были длинными — как, знаете, художники носят иногда — и волнистыми. Костюм обычный, но мне показалось, что он не любит тесные пиджаки, он так поводил плечами… Платок в кармане торчал не в тон галстуку, а странного цвета, розовато-сиреневого. Говорил он громко и немного отрывисто. Глаза такие… зеленовато-серые, я бы сказала. И мне показалось, что волосы он… что они вьются не сами, а он накручивает их, как делают дамы. Перстень на руке с прозрачным камнем, с аквамарином. А на брелоке другой камень был — нефрит.

— Занятно, — улыбнулся Холмс. — Вы описали одежду — хорошо описали, очень. Если бы так давали показания свидетели преступлений, цены бы им не было. Руки, волосы, какие-то приметы — все очень точно и детально. Цвет глаз… а лица?

Мадам пожала плечами.

— Лица? Ну, первый дважды краснел. Но лицо как лицо, даже не знаю, что сказать про него. Обычное, гладко выбритое лицо. Второй выглядел так, словно он проводит много времени в полумраке. Цвет лица бледноватый. Усов не было, а борода такая… бородой это сложно назвать, внизу подбородка и редкая, совсем короткая, не более дюйма… ну, плохо растут волосы, видать, на лице.

— Козлиная… Уотсон, как бы вы, будучи мастером пера, описали этих двоих? — улыбнулся Холмс.

Я оторвался от блокнота.

— То есть «врач», назовем его так, ничем внешне не примечателен. Уже в годах и с букетом болезней. А молодой человек с претензией на эстетизм, явно поклонник этого движения. Даже, возможно, подражает одному известному писателю.

— Да насчет болезней у первого я бы не сказала, — мадам покачала головой, — хотя он мне расписывал, что болен всем вокруг. Ну, геморрой, правда, и вот с женой… надеюсь, поможет ему мой талисман. Еще про второго мне показалось, что он хотел от меня чего-то конкретного, но так боялся этого сам, что я не смогла понять. Обычно-то я понимаю, чего и не говорят.

Не знаю, о чем подумал Холмс, но мне пришла в голову мысль насчет второго. Возможно, я ошибался, но тот тип был представителем эдакой «неврастенической» богемы — людей, которых вряд ли можно назвать талантливыми, но которые любят вращаться в среде представителей истинной богемы, составляют свиту из поклонников и воздыхателей той или иной знаменитости, пытаются подражать, соответствовать. А он, вероятно, стремился еще найти какие-то запретные и придающие ему вид таинственного страдальца отношения.

Попрощавшись с клиенткой и пообещав держать ее в курсе дела, мы направились в дом напротив. Старушка так и торчала в окне, но делала вид, что мы ее не интересуем. Дверь нам открыла девочка лет шести.

— Здравствуй, милая, — улыбнулся Холмс. — Мы бы хотели поговорить с твоей бабушкой. Она ведь дома?

— Ну дома… мистер, — ответила девочка, шмыгнув носом.

— Сьюзен! — раздался из комнаты скрипучий голос. — Ты зачем открываешь дверь без разрешения?

— Тут к тебе жентельмены пришли, бабуль. Ничо так господа.

— Пусть зайдут.

Мы вошли в микроскопическую прихожую, а оттуда — в маленькую комнату, которая выполняла в доме роль гостиной, хотя в углу угадывался альков с занавеской. Там явно располагалось одно из спальных мест. Судя по тому, что старуха, сидевшая у окна, отличалась изрядным весом, а к подоконнику была прислонена палка, на постели в углу спала она. Сомневаюсь, что она могла каждый вечер подниматься по узкой крутой лестнице наверх.

— Добрый день, миссис Джонс, — любезно поздоровался мой друг. — Мы помогаем вашей соседке напротив. Вы ведь видели нас из окна несколько минут назад? Я Шерлок Холмс, это мой друг и коллега доктор Уотсон. Вы позволите задать вам несколько вопросов?

— Вон оно что: послушалась, значит, птица наша-то молочника. Задавайте уж, что теперь делать.

— Вот как? — улыбнулся Холмс. — Уотсон, вы уже пользуетесь популярностью у лондонских молочников. Можно нам присесть, миссис Джонс? Думаю, вам не очень удобно смотреть на нас снизу вверх.

Получив разрешение, мы сели на старые скрипучие стулья.

— Скажите, вы видели позавчера, кто заходил к вашей соседке в течение дня?

— Утром молочник приходил, потом зеленщик принес репу и зелень. Но они в дом не входили. Потом Пегги Скотт пришла.