Проблемный

Арзак тут же отпустил мою руку и гибко, единым движением взмыл на ноги.

Я за подбородок поднял его низко опущенную голову и увидел в глазах квартерона слёзы.

— Я не вижу в тебе проблемного раба. — ровным голосом сообщил я. — Не видел в тот раз, когда покупал, не вижу и сейчас. Остальное теперь зависит от тебя. Запомни это.

Он вздрогнул. Покаянно-умоляющее выражение в его расширившихся глазах сменилось изумлением, замешательством. И, как это за ним водилось, он уставился мне сперва в «третий глаз», а потом, не дожидаясь приказа — прямо в глаза.

— Господин, вы… позволяете мне…

— … самому решать, кем ты будешь здесь. — договорил я за него то, что он не осмеливался произнести. — В этом доме. Для всех, кто живёт в нём. Для меня. И… для себя самого.

Арзак закусил губу, а я вдруг подумал, что если он будет делать это слишком часто, то когда-нибудь прокусит кожу и обзаведётся ещё парочкой шрамов в дополнение своей лагерной «коллекции».

Впрочем, характерные рубцы на губах у него всё же имелись. Старые, но всё ещё заметные. Видимо, частенько приходилось моему рабу таким нехитрым способом удерживать в себе то, что ни в коем случае не должно было вырваться и быть услышанным.

Отчаяние. Боль. Крик.

— Это великая честь для раба… — медленно проговорил Лан и так же медленно, почти церемонно, не отрывая взгляда (то ли потому что я ещё не позволил, то ли соблюдая этот сгубивший его расу обычай смотреть в глаза при разговоре), поклонился. — Мой господин… Я… — строгие тёмные брови вдруг сдвинулись над мигом высохшими зеленовато-карими глазами, и лицо раба вдруг стало лицом… воина. Сурового, сосредоточенного и… верного. — Я не подведу вас.

С того самого дня и появился у нас новый обычай. Когда я был дома и занимался в кабинете какими-то бумажными делами или просто сидел в кресле и читал, то вызывал к себе Лана — если тот, конечно, сам в это время не был занят своей ежедневной работой по дому и саду. Арзак приходил и безмолвной тенью забивался в угол кабинета, откуда мог ловить взглядом каждое моё движение и жест. Иногда он, повинуясь моему молчаливому, подкреплённому жестом приказу, опускался на колени у моих ног, и я, не отрываясь от чтения, опускал руку и рассеянно гладил и перебирал его волосы. Словно шерсть большой, преданной собаки. Я уже давно понял, что мой раб не переносит тактильных контактов… но, как ни странно, эти мои прикосновения не доставляли ему дискомфорта. Сперва я думал, что это потому, что я — его господин, и поэтому раб, даже не будучи под гипнозом, не осмеливается проявлять какое-то неудовольствие ласками хозяйской руки. Но однажды до меня вдруг дошло: этот основательно погрызенный жизнью и тем не менее так и не научившийся притворяться парень… всё-таки доверился мне! Своему господину, позволившему ему самому принимать решения. И я видел: он действительно работал над собой, делал всё от себя зависящее, чтобы избавиться от навязанного ему в лагере образа проблемного раба и стать, как он и обещал мне, «нормальным».

Опускаясь к моим ногам, он куда-то упрятывал все свои фобии перед избранниками и их неумолимыми руками. Замирая под моими небрежными пальцами и склоняя голову к моим коленям, он был искренен.

Постепенно я стал замечать, что… сам радуюсь его присутствию и даже получаю от него странное моральное удовлетворение. Как-то оно меня даже успокаивало, что ли… Особенно это было заметно, когда что-то не ладилось на службе или накатывала хандра. Обычно в такие дни я ходил настолько хмурый и раздражительный, что мои рабы старались как можно реже попадаться мне на глаза. Даже безудержная болтушка Алита превращалась в робкую мышку и не смела и слова пикнуть, покуда расставляла или убирала с обеденного стола тарелки. Только и слышалось: «Да, мой господин!» и«Будет сделано, мой господин!». Исан же вообще бесследно исчезал в саду и там, похоже, мимикрировал под растительность. Найти и вызвать его в этом случае можно было только по персональному мобильнику, которыми я для удобства и быстроты исполнения моих приказов снабдил всех троих рабов.

Вот и получилось, что в так называемые «дни хозяйского гнева» всю его тяжесть приходилось принимать на себя Лану — поскольку, став личным слугой, со мной чаще других моих рабов контактировал именно он.

Сперва арзак пугался и съёживался, когда я начинал в его присутствии «метать громы и молнии». И в эти моменты он как никогда походил на, как его прозвал Вик, фамильное привидение. Ещё более, чем обычно, молчаливый, неслышный и практически незаметный, он неуловимой тенью скользил по дому, исполняя мои приказы. И всякий раз замирал, когда попадался мне на глаза. Но со временем я стал замечать: даже испуганный моим рычанием, он нет-нет, да и бросал на меня осторожный, пытливый взгляд.

— Чего таращишься? — рявкнул я как-то на него. — Узоры на мне нарисованы?

Ответа я не ожидал, но, видимо, я тогда ещё плохо знал своего раба.