Фандом: Изумрудный город. Первые годы власти менвитов над арзаками. Начало истории одного из рабов-арзаков из экипажа звездолёта «Диавона». Менвит Ра-Хор покупает в рабоче-накопительном лагере для рабов молодого арзака по имени Ланур. Как сложится жизнь Волчонка (лагерная кличка Ланура) на новом месте и у нового господина?
Добавить в моё избранное
147 мин, 18 сек 17087
— А я-то, дурная женщина, наболтала тут всякого…
— Лита… — я решил отвлечь её от присущего её натуре самоедства. — Неужели наш господин до сих пор не может смириться с той потерей? Ведь, как ты говоришь, прошли годы… Сколько сейчас было бы молодым господам?
— Вы со старшим сыном господина ровесники… — кухарка утёрла выступившую слезу краем передника. — А младший господин был года на три моложе своего брата.
— Даже так…
Ровесники… Мне вдруг представился молодой человек моих лет и юноша чуть помладше. Высокие, светловолосые, статные — в отца. Они погибли подростками, и им не суждено было стать такими, как в моём воображении. Не суждено было повзрослеть, завести свои семьи, родить и вырастить собственных детей, продолжить линию своего рода…
… Наверно, это очень страшно — осознавать, что род твой пресёкся, и ты остался один-одинёшенек во всей вселенной. И никто не ждёт тебя домой, некому зажигать для тебя свет в комнатах и ждать к ужину…
Я изумился своим мыслям: откуда они в голове у бывшего лагерного раба, только и видевшего в своей жизни, что стены, решётки и утоптанный серый грунт плаца?
Странно всё это как-то… Неожиданно. И эта живая… СЛИШКОМ живая картина взрыва… Как будто когда-то… всё это… уже было?
— Между прочим, ты внешне похож на старшего сына нашего хозяина, — вдруг долетел до меня сквозь мысли голос Алиты. — Он сам как-то говорил это господину Вик-Нару, а я случайно услышала. Но имей в виду! — тут она предостерегающе подняла палец. — Что я тебе этого не говорила! Понял?
— Понял.
Я, несмотря на новый приступ удивления, действительно понял подтекст её слов. Не может арзак, раб, быть похожим на менвита, господина. Слишком много чести! Да даже помыслить о подобном — уже проступок для такого, как я! Мало ли, о чём между собой говорят господа! На то они и господа, им можно!
Но мысль о том, что господин увидел во мне некое внешнее сходство со своим погибшим сыном, засела в моём мозгу, словно отравленная заноза. И как я ни старался её оттуда вытащить — ничего не выходило. День за днём я думал о господине, его утраченной семье, представлял, какими они были тогда и какими были бы сейчас…
А вскоре я вдруг заметил, что перестал бояться взрывов гнева господина во время очередных его периодов плохого настроения. Потому что уже знал, чем они могли быть вызваны и, слушая его грозное рычание, думал о том, насколько ему сейчас одиноко и тяжело без своих любимых.
Я даже сочувствовал ему в такие моменты. Хотя, конечно, не имел на это никакого права. Ну, в самом деле, где это видано, чтобы ничтожный раб осмеливался сочувствовать господину? Да и что им в нашем сочувствии?
К счастью, хозяин не знал об испытываемых мной чувствах. Иначе меня бы уже давно наказали за дерзость.
Однажды в один из таких моментов я настолько испереживался за состояние господина, что без его позволения приблизился к его креслу, опустился на колени и склонил голову под его руку. Словно преданный пёс, не знающий, чем помочь погружённому в мрачные мысли хозяину. Только что не заскулил и руку не лизнул.
Вообще-то я с трудом переносил, когда до меня дотрагивались. Особенно если это были руки кого-то избранников. Осталась лагерная памятка, с которой я пока ничего не мог поделать, как ни старался. Ощущение чужих и бесцеремонных рук на теле вызывало во мне ужас, панику и дрожь. Мне казалось, что ещё немного и… и со мной сделают то же, что любил делать Хит-Та. Тот памятный медосмотр у господина Вик-Нара… уж не знаю, как я смог пережить его спокойно… Чудом, наверно.
Мой нынешний господин (который, думаю, прекрасно знал об этой моей фобии) прикосновениями отнюдь не пренебрегал, раз за разом подчиняя меня своим настойчивым и властным рукам. Особенно любил он брать меня за подбородок или запускать пальцы в волосы и трепать их — с разной степенью интенсивности. Чаще всего последнее было одним из элементов наказаний… хотя, по сравнению с тем же Хит-Та или, скажем, Дон-Ла, трепал он меня не сильно. Те — так вообще могли так оттаскать за вихры, что мало не с корнями выдирали. И стричь меня лагерному цирюльнику не позволяли. Нравилось им меня за волосы тягать, ага…
В общем, всё это время я, как мог, старался избегать рук избранников. Когда попал к господину Ра-Хору — стало легче, во всяком случае, я начал понимать, что издеваться здесь надо мной никто не будет. Но многолетняя привычка брала своё — я всё так же вздрагивал и боялся, когда руки господина касались меня.
А тут…
Не знаю уж, что тогда на меня нашло? Господин и раньше, когда был занят чтением или просто работой с бумагами, часто подзывал меня к себе и приказывал сидеть у его ног. И, честно говоря, поначалу мне это не доставляло никакого удовольствия. Но что поделать, приходилось терпеть и сохранять спокойствие, чтобы не навлечь на свою дурную голову беды.
— Лита… — я решил отвлечь её от присущего её натуре самоедства. — Неужели наш господин до сих пор не может смириться с той потерей? Ведь, как ты говоришь, прошли годы… Сколько сейчас было бы молодым господам?
— Вы со старшим сыном господина ровесники… — кухарка утёрла выступившую слезу краем передника. — А младший господин был года на три моложе своего брата.
— Даже так…
Ровесники… Мне вдруг представился молодой человек моих лет и юноша чуть помладше. Высокие, светловолосые, статные — в отца. Они погибли подростками, и им не суждено было стать такими, как в моём воображении. Не суждено было повзрослеть, завести свои семьи, родить и вырастить собственных детей, продолжить линию своего рода…
… Наверно, это очень страшно — осознавать, что род твой пресёкся, и ты остался один-одинёшенек во всей вселенной. И никто не ждёт тебя домой, некому зажигать для тебя свет в комнатах и ждать к ужину…
Я изумился своим мыслям: откуда они в голове у бывшего лагерного раба, только и видевшего в своей жизни, что стены, решётки и утоптанный серый грунт плаца?
Странно всё это как-то… Неожиданно. И эта живая… СЛИШКОМ живая картина взрыва… Как будто когда-то… всё это… уже было?
— Между прочим, ты внешне похож на старшего сына нашего хозяина, — вдруг долетел до меня сквозь мысли голос Алиты. — Он сам как-то говорил это господину Вик-Нару, а я случайно услышала. Но имей в виду! — тут она предостерегающе подняла палец. — Что я тебе этого не говорила! Понял?
— Понял.
Я, несмотря на новый приступ удивления, действительно понял подтекст её слов. Не может арзак, раб, быть похожим на менвита, господина. Слишком много чести! Да даже помыслить о подобном — уже проступок для такого, как я! Мало ли, о чём между собой говорят господа! На то они и господа, им можно!
Но мысль о том, что господин увидел во мне некое внешнее сходство со своим погибшим сыном, засела в моём мозгу, словно отравленная заноза. И как я ни старался её оттуда вытащить — ничего не выходило. День за днём я думал о господине, его утраченной семье, представлял, какими они были тогда и какими были бы сейчас…
А вскоре я вдруг заметил, что перестал бояться взрывов гнева господина во время очередных его периодов плохого настроения. Потому что уже знал, чем они могли быть вызваны и, слушая его грозное рычание, думал о том, насколько ему сейчас одиноко и тяжело без своих любимых.
Я даже сочувствовал ему в такие моменты. Хотя, конечно, не имел на это никакого права. Ну, в самом деле, где это видано, чтобы ничтожный раб осмеливался сочувствовать господину? Да и что им в нашем сочувствии?
К счастью, хозяин не знал об испытываемых мной чувствах. Иначе меня бы уже давно наказали за дерзость.
Однажды в один из таких моментов я настолько испереживался за состояние господина, что без его позволения приблизился к его креслу, опустился на колени и склонил голову под его руку. Словно преданный пёс, не знающий, чем помочь погружённому в мрачные мысли хозяину. Только что не заскулил и руку не лизнул.
Вообще-то я с трудом переносил, когда до меня дотрагивались. Особенно если это были руки кого-то избранников. Осталась лагерная памятка, с которой я пока ничего не мог поделать, как ни старался. Ощущение чужих и бесцеремонных рук на теле вызывало во мне ужас, панику и дрожь. Мне казалось, что ещё немного и… и со мной сделают то же, что любил делать Хит-Та. Тот памятный медосмотр у господина Вик-Нара… уж не знаю, как я смог пережить его спокойно… Чудом, наверно.
Мой нынешний господин (который, думаю, прекрасно знал об этой моей фобии) прикосновениями отнюдь не пренебрегал, раз за разом подчиняя меня своим настойчивым и властным рукам. Особенно любил он брать меня за подбородок или запускать пальцы в волосы и трепать их — с разной степенью интенсивности. Чаще всего последнее было одним из элементов наказаний… хотя, по сравнению с тем же Хит-Та или, скажем, Дон-Ла, трепал он меня не сильно. Те — так вообще могли так оттаскать за вихры, что мало не с корнями выдирали. И стричь меня лагерному цирюльнику не позволяли. Нравилось им меня за волосы тягать, ага…
В общем, всё это время я, как мог, старался избегать рук избранников. Когда попал к господину Ра-Хору — стало легче, во всяком случае, я начал понимать, что издеваться здесь надо мной никто не будет. Но многолетняя привычка брала своё — я всё так же вздрагивал и боялся, когда руки господина касались меня.
А тут…
Не знаю уж, что тогда на меня нашло? Господин и раньше, когда был занят чтением или просто работой с бумагами, часто подзывал меня к себе и приказывал сидеть у его ног. И, честно говоря, поначалу мне это не доставляло никакого удовольствия. Но что поделать, приходилось терпеть и сохранять спокойствие, чтобы не навлечь на свою дурную голову беды.
Страница 34 из 41
