Преступление без потерпевших

— научный руководитель даже снял очки, будто так ему было лучше видно Ирину. — Это вы из-за этих блогеров? Бросьте. Они сделают все, как мы скажем.

— Андрей Анатольевич. — Ирина собрала всю свою волю. — Нет, дело не в них. Точнее, не только в них. Понимаете, я не хочу.

Научрук вздохнул.

— Что вы не хотите? Работать над диссертацией? Работать со мной? В чем дело?

— Работать психологом.

Научрук протер очки, надел их и сел, сложил руки перед собой, ожидая ответа.

— Убеждать людей в чем-то — насилие. Пусть моральное. Даже если я права.

— Та-ак, — протянул научрук. — Хорошо. Значит, врач причиняет боль, учитель ставит плохие оценки, тренер заставляет преодолевать себя — и это вы считаете неправильным. Значит, сделайте так, чтобы человек себя не преодолевал, а просто поверил вам, вот и все. Сложно? Сначала всем сложно, потому научитесь. Заметьте, я сейчас так не делаю, не убеждаю вас. Я сейчас — вы, вы — ваш пациент. Принимайте решение.

Ирина молчала.

— Сложно? Еще сложнее, ведь так? Так-то, Ирочка. Вы мечетесь, вам нужна поддержка. Вот ваша задача — помочь разобраться, подтолкнуть, направить. Человек уже принял решение сам, от вас ему нужны уверенность и одобрение. Никакого насилия, ни боже мой.

— Зачем тогда я делаю это? — Ирина кивнула на папку, лежавшую на столе. — Эта речь, это видео, выступления? Может быть, Алиса права, и тогда уже ни к чему этот пафос?

— О господи. — Научрук поднялся. — Я уже говорил, ваше видео не для клиентов будущего центра. Его увидит только комиссия, увидит — и выделит грант. У вас талант вышибать слезу и деньги. Что вы так смотрите? Слишком прямо? Ну, милая, сколько можно ходить в розовых очках. Что такое наркологический центр? Научная работа. — Он подошел к Ирине, положил руки ей на плечи. Она не отстранилась — в этом жесте не было никакого намека на отношения дальше, чем двух ученых, настоящего и будущего. — И комиссия понимает, что ни один наркоман не прослезится, услышав вашу речь. И что лечить их нужно только комплексно, причем психология только на последнем этапе. На последнем! Когда они будут в состоянии воспринимать вашу речь. Поэтому давайте сделаем так… Вы закончите материал, а потом съездите в гости к нашему прыгунку. К его матери. И не мотайте головой, не надо, вы ей сейчас можете быть очень и очень нужны.

Он отпустил Ирину, вернулся к столу, что-то напевая себе под нос, отдал листок с адресом.

— Вам жалко этого мальчика. Понимаю, — покивал он. — Так давайте сделаем так, чтобы смерть его была не напрасной. Давайте, давайте, поезжайте сейчас. Материал завтра допишете, время есть.

Он открыл ноутбук, пощелкал мышкой. Ирина стояла за его спиной и видела, что он рассматривает фотографии с места происшествия.

— Помните, я вам сказал, что мальчик очень хороший? Не опустившийся. Он еще вызывает сочувствие, большинство наших с вами клиентов — нет, и на них не получишь ни грантов, ни центра… Так что видите, как нам повезло, что вы попали на этот выезд?

Ирина вышла, чувствуя себя оплеванной. Научрук не сказал ничего ни неправильного, ни того, чего она раньше и сама не знала, но Ирина считала, что есть вещи, которые не стоит проговаривать вслух. Цинизм — откровенное, вызывающе-пренебрежительное и презрительное отношение к нормам общественной морали, культурным ценностям и представлениям о благопристойности, вспомнила она, и пока пренебрежение не озвучено, не существует.

Максаков был безупречен в своем цинизме. «Может быть, на его работе иначе нельзя», — думала Ирина и запутывалась окончательно, когда вспоминала его улыбку и заразительный смех. В одном человека цинизм и искренность в ее понятии не должны были уживаться — цинизм требует высокомерия, искренность — признания равным. Откровенность и искренность она не считала синонимами, несмотря на толкование словарей. Откровенность — отсутствие противоречий, искренность — отсутствие лжи.

Ни с одним языковедом она не стала бы спорить на этот счет.

Погибший парень жил в тех самых девятиэтажках, которые были видны с места происшествия, а вот загадочный старый дом совершенно терялся среди деревьев, и Ирина даже не могла точно сказать, где он. Ей даже не пришлось звонить в домофон — из подъезда вышла женщина с коляской, и Ирина проскочила в открытую дверь, поднялась на площадку лифта.

Было не слишком похоже, что в доме живет наркоман. Подъезд был чистенький, ухоженный, хотя и без консьержки. В нем даже не чувствовалось запаха дыма, судя по всему, жильцы не курили или курили только в своих квартирах.

Ирина поднялась на восьмой этаж, нажала кнопку звонка. Она не знала, что скажет женщине, у которой погиб сын, даже не была уверена, что дома кто-то есть, но звонить по телефону не стала: отказать человеку сложнее, когда он прямо перед тобой.

За дверью послышались шаги, тихо щелкнул замок, на пороге стояла полная женщина лет сорока пяти.