Фандом: Ориджиналы. Был старый дом, и был погибший парень. А еще — множество «почему», на которые она искала ответы, каждый раз натыкаясь на безразличие и то, что называли «профессионализм».
Добавить в моё избранное
49 мин, 20 сек 3207
То и дело ей казалось, что дом вздыхает перед тем, как обрушиться на нее, а лестница вот-вот провалится под ногами, и никто ее не услышит, пока не решит, что пора подняться наверх. Но она знала, что группа опасается дождя, поэтому в нарушение каких-то там правил работает сначала на улице.
И все же она добралась и увидела открытый дверной проем, и услышала голоса группы, перевела дыхание и сделала шаг вперед.
— Быстрее работаем, быстрее! — донесся до нее голос следователя.
Ирине все это казалось немного странным. Она не была сведущей в этих делах, но то, что на предполагаемую ненасильственную смерть сразу выехала следственная группа, было очень интригующим и говорило в пользу того, что смерть ненасильственной они не считают, более того, возможно, это была серия. Что-то подобное она успела услышать, пока следователь не попросила всех заткнуться и не обсуждать ничего в присутствии посторонних, а присутствие Ирины ей явно не нравилось. Впрочем, скривившись при виде психолога, собиравшего материал, следователь буркнула малоприятное «лучше это, чем журналисты» и предпочла про«посторонних» забыть.
Комната, в которой, судя по всему, принял смертельное зелье парень и откуда он совершил свой короткий прыжок, была заброшенной, как и все остальное здание, серой, пыльной, с ошметками обоев на стенах, облупившейся краской, и рама вылетела еще в незапамятные времена. Но по полу ходили, и это было заметно даже Ирине, ходили долго, сидели на неизвестно как оказавшемся здесь камне, раскладывали какие-то бумажки, наверное, на что-то надеялись…
Ирина вдруг почувствовала, что не может ни вдохнуть, ни выдохнуть, в горле встал плотный удушливый ком, и выбить его она смогла только слезами.
Она стояла в нескольких шагах от окна и беззвучно рыдала.
Ее не понимали — никто, никогда. Не понимали, откуда столько сочувствия к людям, которые вызывают у кого-то страх, а у кого-то омерзение. «Это же даже не бомжи», «они неизлечимы», «на них не надо тратить деньги, когда есть столько больных детей», «ты не понимаешь, что он тебя убьет из-за ста рублей на дозу и еще с десяток таких как ты ради остальных денег», «есть диспансеры, там лечат»… Ее не понимали и не хотели понимать — наркоманами становятся тогда, когда страх пересиливает все остальное. Уход от реальности до такой степени, что дальше некуда бежать, и справиться с паникой тоже нет сил. И так считали все — ее преподаватели, однокурсники, знакомые, далекие и от психологии, и от медицины, и от полиции. Все, кроме ее научного руководителя, которому внезапно понравился ее подход еще тогда, когда Ирина была на четвертом курсе. Он согласился работать с ней, взял ее на кафедру, вел ее диссертацию, давал темы, в ответ Ирина только писала статьи — под собственным именем, несколько раз выступала на конференциях. Критики было много, и Ирина не раз хотела все бросить, но научрук отговорил. «Это наука, милая, это нормально, более того — привыкайте! Чем больше нового вы приносите, тем больше вы наживаете себе в науке врагов». И Ирина не то что привыкла, но приучила себя молчать.
Она мечтала о фонде, который когда-нибудь начнет работу, о собственной программе, где не будет насилия над людьми, где они будут сами приходить на лечение и где методы будут гуманными. «Мы не должны обращаться с теми, кто и так напуган, как с мусором, — говорила она на последнем докладе. — Все имеют право на шанс». После нее выступал, как ни странно, монах, медик по образованию, и он рассказывал, как хорошо зарекомендовала себя терапия — трудники в монастырях. Ему аплодировали больше, но Ирина посчитала, что это связано с тем, что он — монах, а не с тем, что человек, чье призвание — любить, находит в себе жестокость запугивать людей еще больше несуществующими карами и загонять их в неоплачиваемые рабы.
После священника выступал холеный иностранец, Ирина так и не поняла, откуда он был, — английский она знала на предельно допустимом для кандидатского минимума уровне. Переводчик не слишком хорошо знал тему, и было видно, что присутствующих его бубнеж только раздражал, да и вопросы задавали докладчику на английском, минуя переводчика. Заместительная терапия — еще один ад, еще один фокус с мнимым решением проблемы. Примеры иностранного гостя, те, что были хоть как-то понятны, Ирине убедительными не казались: лечение не должно быть ни насилием, ни еще большими муками. Российские наркологи больше молчали, но Ирина знала, это лишь потому, что поднятый вопрос в России противозаконен. Организаторы спохватились и деликатно свернули тему, а Ирина впервые в жизни пожалела, что не может достойно ответить: как можно считать лечением замену одного наркотика на другой, как можно делать вид, что людям от этого легче, забывая о последствиях, о куда более сильной ломке, о том, что контроль иллюзорен. Легче, но не тем, кто нуждается в облегчении. Но слов и знания языка не хватало.
Ирина так увлеклась жалостью и несправедливостью, что не услышала сзади шагов.
И все же она добралась и увидела открытый дверной проем, и услышала голоса группы, перевела дыхание и сделала шаг вперед.
— Быстрее работаем, быстрее! — донесся до нее голос следователя.
Ирине все это казалось немного странным. Она не была сведущей в этих делах, но то, что на предполагаемую ненасильственную смерть сразу выехала следственная группа, было очень интригующим и говорило в пользу того, что смерть ненасильственной они не считают, более того, возможно, это была серия. Что-то подобное она успела услышать, пока следователь не попросила всех заткнуться и не обсуждать ничего в присутствии посторонних, а присутствие Ирины ей явно не нравилось. Впрочем, скривившись при виде психолога, собиравшего материал, следователь буркнула малоприятное «лучше это, чем журналисты» и предпочла про«посторонних» забыть.
Комната, в которой, судя по всему, принял смертельное зелье парень и откуда он совершил свой короткий прыжок, была заброшенной, как и все остальное здание, серой, пыльной, с ошметками обоев на стенах, облупившейся краской, и рама вылетела еще в незапамятные времена. Но по полу ходили, и это было заметно даже Ирине, ходили долго, сидели на неизвестно как оказавшемся здесь камне, раскладывали какие-то бумажки, наверное, на что-то надеялись…
Ирина вдруг почувствовала, что не может ни вдохнуть, ни выдохнуть, в горле встал плотный удушливый ком, и выбить его она смогла только слезами.
Она стояла в нескольких шагах от окна и беззвучно рыдала.
Ее не понимали — никто, никогда. Не понимали, откуда столько сочувствия к людям, которые вызывают у кого-то страх, а у кого-то омерзение. «Это же даже не бомжи», «они неизлечимы», «на них не надо тратить деньги, когда есть столько больных детей», «ты не понимаешь, что он тебя убьет из-за ста рублей на дозу и еще с десяток таких как ты ради остальных денег», «есть диспансеры, там лечат»… Ее не понимали и не хотели понимать — наркоманами становятся тогда, когда страх пересиливает все остальное. Уход от реальности до такой степени, что дальше некуда бежать, и справиться с паникой тоже нет сил. И так считали все — ее преподаватели, однокурсники, знакомые, далекие и от психологии, и от медицины, и от полиции. Все, кроме ее научного руководителя, которому внезапно понравился ее подход еще тогда, когда Ирина была на четвертом курсе. Он согласился работать с ней, взял ее на кафедру, вел ее диссертацию, давал темы, в ответ Ирина только писала статьи — под собственным именем, несколько раз выступала на конференциях. Критики было много, и Ирина не раз хотела все бросить, но научрук отговорил. «Это наука, милая, это нормально, более того — привыкайте! Чем больше нового вы приносите, тем больше вы наживаете себе в науке врагов». И Ирина не то что привыкла, но приучила себя молчать.
Она мечтала о фонде, который когда-нибудь начнет работу, о собственной программе, где не будет насилия над людьми, где они будут сами приходить на лечение и где методы будут гуманными. «Мы не должны обращаться с теми, кто и так напуган, как с мусором, — говорила она на последнем докладе. — Все имеют право на шанс». После нее выступал, как ни странно, монах, медик по образованию, и он рассказывал, как хорошо зарекомендовала себя терапия — трудники в монастырях. Ему аплодировали больше, но Ирина посчитала, что это связано с тем, что он — монах, а не с тем, что человек, чье призвание — любить, находит в себе жестокость запугивать людей еще больше несуществующими карами и загонять их в неоплачиваемые рабы.
После священника выступал холеный иностранец, Ирина так и не поняла, откуда он был, — английский она знала на предельно допустимом для кандидатского минимума уровне. Переводчик не слишком хорошо знал тему, и было видно, что присутствующих его бубнеж только раздражал, да и вопросы задавали докладчику на английском, минуя переводчика. Заместительная терапия — еще один ад, еще один фокус с мнимым решением проблемы. Примеры иностранного гостя, те, что были хоть как-то понятны, Ирине убедительными не казались: лечение не должно быть ни насилием, ни еще большими муками. Российские наркологи больше молчали, но Ирина знала, это лишь потому, что поднятый вопрос в России противозаконен. Организаторы спохватились и деликатно свернули тему, а Ирина впервые в жизни пожалела, что не может достойно ответить: как можно считать лечением замену одного наркотика на другой, как можно делать вид, что людям от этого легче, забывая о последствиях, о куда более сильной ломке, о том, что контроль иллюзорен. Легче, но не тем, кто нуждается в облегчении. Но слов и знания языка не хватало.
Ирина так увлеклась жалостью и несправедливостью, что не услышала сзади шагов.
Страница 3 из 14
