Фандом: Песнь Льда и Огня. отвратительные взгляды, направленные на неё, всё же научили Серсею, но не смирению, как того жаждали фанатичные служители пустоты, нет.
Добавить в моё избранное
8 мин, 37 сек 6557
Их правда странна и нелепа: ей нельзя любить Джейме. Семеро так говорят, но Семеро были слепы триста лет — их ослепили солнечные лучи в серебряных волосах — значит и сейчас нельзя доверять их сужденью. Золотые отблески должны быть ярче. Золотые отблески ярче. Никто не может быть важнее её и Джейме. Семеро глупы, как и все боги. Серсея знала это давно, ещё когда Тирион разорвал чрево матери и убил её, но вслух осмелится сказать только сейчас. Потому что жалеть уже не о чем: всё разлетелось в пыль.
Голодные взгляды мужчин и жадные женщин — отвратительные взгляды, направленные на неё, всё же научили Серсею, но не смирению, как того жаждали фанатичные служители пустоты, нет. Она замечала все эти взгляды, читала отвращение на лицах и понимала, что таких вот — мерзких, глупых, бессмысленных — сотни, тысячи, сотни тысяч в Вестеросе и ещё больше дальше, в Эссосе.
Твари, жители этого грязного города, Королевской гавани, что бросались на неё и знали, что получат по шее, но считали своим долгом оплевать её и не могли избавиться от искушения к несчастью их жалких тел, избитых стражниками. И все считают себя правыми и честными перед лицом пустоты, что благоговейно величают богами. Искажённые лица, мелькающие перед глазами ещё день назад, мнутся как маски сейчас, когда Джейме рядом, и солнце — недосягаемое, но неизменно выполняющее данный когда-то обет восходить на небо каждый день (пример для всех неосязаемых и далёких!) — плавит их в неопределимую кашицу, в нечто бесполезное и неважное. И слова, крики, вопли — все, что она слышала тогда — вновь становятся ветром, что не может её ранить (Серсея часто забывала об этом, когда Джейме был далеко). Только слова и взгляды Джейме имеют значение.
Люди щурят глаза, глядя на солнце. Их истины, словно бумага, легко могут быть порваны ладонями (даже если пергамент самый-самый королевский и изгаженный высочайшими печатями). Но Джейме смотрит на солнце и не мигает. Серсея станет такой же. Они, брат и сестра, не верят в пустоту, потому что им достаточно их самих, только двоих во всём мире, как Джейме всегда хотел.
Серсея наконец-то поняла его.
Сейчас, в эту самую минуту, прижимаясь к его голому телу и чувствуя себя живой, она понимает его. Серсея впервые отдаётся не жажде власти или фальшивого восхищения — тягучей сети из кошмаров, а любви, полностью и безвозвратно, как ещё до свадьбы с Робертом, когда правда и правильность были неоспоримыми.
У неё так много слов, предназначенных глупцам, но Серсея молчит. Она впервые за непозволительно долгое время дарит себя Джейме без всяких условий, без ссылок на пьяницу-мужа, без шёпота за спиной и требований наследника, без безраздельной боли и попыток собрать себя заново, возможно, нечаянно или незаметно для себя, забрав часть его. И Джейме никогда не жаловался.
Хлёсткая правда — верная, нынешняя правда — кажется исполненной властью, силой, но Серсея не будет делить её с глупцами. Это раньше она строила иллюзии, могла сеять хаос, обиды, скандалы, упиваясь разрушением чьих-то надежд в оплату своей разбитой мечты. Серсея ощущает теперь мёртвый пепел этих вежливых ухмылок и хитроумных замыслов — он когда-то забил ей ноздри и горло, не давая нормально дышать, не давая дышать присутствием Джейме, что куда важнее воздуха и всего, что ещё есть в этом мире.
Даже фамильные цвета — не так важны. Серсея хочет избавиться и от них, ведь Джейме и она — отдельно и намного выше семьи и законов. Серсея парит в эфемерности бесцветного счастья, у которого нет ни девиза, ни герба. Даже молчаливо-осуждающего присутствия (как у отца) — нет.
Эта неловкость, это сумасшествие — они намного больше, чем былое наважденье, намного ценнее и радостнее. Серсея наслаждается, ощущая под пальцами плечи брата, его ключицы, мускулистую грудь. Ей принадлежит всё это, она знает.
Она упивается этой своей искренностью, радуется, что способна быть такой — живой и настоящей — пусть только для Джейме. Впрочем, она не хочет быть кем-то для кого-то другого. Больше — нет. Серсея смеётся коротко и резко, ловит на себе взгляд Джейме и находит его божественным. Она так хочет сказать ему об этом, хочет ещё и показать, как сильно изменила своё восприятие. Любила она его всегда и не менее сильно, просто — не так осознанно, придирчиво выкорчёвывая из себя слишком сильные чувства, мешающие упорно разбивать себя о прозрачную и обманчиво хрупкую и ценную стену царствования и тысячи скрытых за этим поводов возненавидеть собственную жизнь. Она хочет развить свой успех, превратить его из призрачного и существующего исключительно в её сознании, нематериального, — в действие, в реальное для Джейме доказательство её честности, не-притворства во имя бессмысленных сейчас истин.
Забыта даже сталь безразличных глаз отца, когда все чувства — ненависть ли, любовь ли — казались слишком глупыми, но незаметно уже тогда укоренялись, врастали в умы и души.
Голодные взгляды мужчин и жадные женщин — отвратительные взгляды, направленные на неё, всё же научили Серсею, но не смирению, как того жаждали фанатичные служители пустоты, нет. Она замечала все эти взгляды, читала отвращение на лицах и понимала, что таких вот — мерзких, глупых, бессмысленных — сотни, тысячи, сотни тысяч в Вестеросе и ещё больше дальше, в Эссосе.
Твари, жители этого грязного города, Королевской гавани, что бросались на неё и знали, что получат по шее, но считали своим долгом оплевать её и не могли избавиться от искушения к несчастью их жалких тел, избитых стражниками. И все считают себя правыми и честными перед лицом пустоты, что благоговейно величают богами. Искажённые лица, мелькающие перед глазами ещё день назад, мнутся как маски сейчас, когда Джейме рядом, и солнце — недосягаемое, но неизменно выполняющее данный когда-то обет восходить на небо каждый день (пример для всех неосязаемых и далёких!) — плавит их в неопределимую кашицу, в нечто бесполезное и неважное. И слова, крики, вопли — все, что она слышала тогда — вновь становятся ветром, что не может её ранить (Серсея часто забывала об этом, когда Джейме был далеко). Только слова и взгляды Джейме имеют значение.
Люди щурят глаза, глядя на солнце. Их истины, словно бумага, легко могут быть порваны ладонями (даже если пергамент самый-самый королевский и изгаженный высочайшими печатями). Но Джейме смотрит на солнце и не мигает. Серсея станет такой же. Они, брат и сестра, не верят в пустоту, потому что им достаточно их самих, только двоих во всём мире, как Джейме всегда хотел.
Серсея наконец-то поняла его.
Сейчас, в эту самую минуту, прижимаясь к его голому телу и чувствуя себя живой, она понимает его. Серсея впервые отдаётся не жажде власти или фальшивого восхищения — тягучей сети из кошмаров, а любви, полностью и безвозвратно, как ещё до свадьбы с Робертом, когда правда и правильность были неоспоримыми.
У неё так много слов, предназначенных глупцам, но Серсея молчит. Она впервые за непозволительно долгое время дарит себя Джейме без всяких условий, без ссылок на пьяницу-мужа, без шёпота за спиной и требований наследника, без безраздельной боли и попыток собрать себя заново, возможно, нечаянно или незаметно для себя, забрав часть его. И Джейме никогда не жаловался.
Хлёсткая правда — верная, нынешняя правда — кажется исполненной властью, силой, но Серсея не будет делить её с глупцами. Это раньше она строила иллюзии, могла сеять хаос, обиды, скандалы, упиваясь разрушением чьих-то надежд в оплату своей разбитой мечты. Серсея ощущает теперь мёртвый пепел этих вежливых ухмылок и хитроумных замыслов — он когда-то забил ей ноздри и горло, не давая нормально дышать, не давая дышать присутствием Джейме, что куда важнее воздуха и всего, что ещё есть в этом мире.
Даже фамильные цвета — не так важны. Серсея хочет избавиться и от них, ведь Джейме и она — отдельно и намного выше семьи и законов. Серсея парит в эфемерности бесцветного счастья, у которого нет ни девиза, ни герба. Даже молчаливо-осуждающего присутствия (как у отца) — нет.
Эта неловкость, это сумасшествие — они намного больше, чем былое наважденье, намного ценнее и радостнее. Серсея наслаждается, ощущая под пальцами плечи брата, его ключицы, мускулистую грудь. Ей принадлежит всё это, она знает.
Она упивается этой своей искренностью, радуется, что способна быть такой — живой и настоящей — пусть только для Джейме. Впрочем, она не хочет быть кем-то для кого-то другого. Больше — нет. Серсея смеётся коротко и резко, ловит на себе взгляд Джейме и находит его божественным. Она так хочет сказать ему об этом, хочет ещё и показать, как сильно изменила своё восприятие. Любила она его всегда и не менее сильно, просто — не так осознанно, придирчиво выкорчёвывая из себя слишком сильные чувства, мешающие упорно разбивать себя о прозрачную и обманчиво хрупкую и ценную стену царствования и тысячи скрытых за этим поводов возненавидеть собственную жизнь. Она хочет развить свой успех, превратить его из призрачного и существующего исключительно в её сознании, нематериального, — в действие, в реальное для Джейме доказательство её честности, не-притворства во имя бессмысленных сейчас истин.
Забыта даже сталь безразличных глаз отца, когда все чувства — ненависть ли, любовь ли — казались слишком глупыми, но незаметно уже тогда укоренялись, врастали в умы и души.
Страница 2 из 3
