Фандом: Antiquity. Только тогда я понял — боги тоже несчастны…
Добавить в моё избранное
16 мин, 9 сек 12579
Когда я был совсем ребенком и не мог даже копья удержать в руке, мама рассказывала о богах. Из ее рассказов мало что осталось в памяти. Зевс, Артемида, Афина и Гефест поселились в закоулках моего разума намного позднее, пока я смотрел, как отец вместе с бесчисленными приемышами приносит им богатые жертвы — из страха или надежды. Руки мои никогда не дрожали от волнения, когда кровь жертвенной козы лилась на шерховатые камни.
Я всегда знал, конечно, что мать моя — из бессмертных, дочь богов. Но только тогда я понял, что тоже мог бы стать богом. Когда-нибудь… До того дня я был всего лишь сыном царя, после него судьба моя стала предопределена звездами. Мать поведала, как узнала, что мне предстоит превзойти отца.
Знание это заставляло взрослых мужчин смотреть на меня со смесью страха и восхищения. Отец был горд, а мама коварно шептала мне прямо в ухо, прижимая к себе. «Мой золотой мальчик, — плыл ее нежный, как морская волна, голос. — Мой предначертанный»… Фетида постепенно превращалась в одержимую — ее сыну предназначено было подняться над королями и одолеть самих богов, которые когда-то подчинили ее своей воле.
Предсказание придало мне самоуверенности и убедило, что бояться некого и нечего. Смерть была всего лишь ступенью на пути к вечности. Смертных, тех, кому никогда не насладиться амброзией и чей путь после недолгого, наполненного страданиями века на земле, ведет к ладье Харона, я жалел. Я никого не подпускал к себе, хотя многих одаривал улыбкой. Мать хорошо меня научила. «Смертные приходят и уходят, — говорила она, — но ты, мой Ахилл, ты будешь гореть, когда погаснут их факелы. Смотри вверх! Не позволяй им утянуть тебя за собой».
Я слушал ее советы, я верил ей. Как и любой сын, я хотел, чтобы родители мною гордились. Даже забавно, что обычный смертный, имя которого означало «гордость отца», лишил меня расположения матери. Что мой собственный, никому не известный и не нужный, смертный мой мальчик похитил мое место в прохладных объятьях Фетиды.
Патрокл заставил меня почувствовать себя богом. По-настоящему. Он смотрел на меня, словно я был живым огнем в золотой колеснице Аполлона — в моих глазах огнем был он сам. Его прикосновения горели на коже, его поцелуи обжигали лучами полуденного солнца. Я был пьян им — и страдал от вечной жажды, прячась от осуждающего взгляда матери. Что за бог, которому не поклоняются? Губы Патрокла на моих губах, сладкие, как сок граната, были самой драгоценной жертвой…
И именно он, мой Патрокл, стал причиной моего падения и моего вознесения. «Что Гектор сделал мне?» — спрашивал я раз за разом, страшась смерти, а Патрокл смотрел на меня слишком старым и до боли юным взглядом. А потом его взгляд потух. Он лежал в моем шатре — неподвижный и холодный, и сердце его больше не билось. Из-за моего страха. Из-за Гектора.
Из-за Гектора. Из-за меня. Из-за меня. Из-за Гектора… Все смешалось, все сплелось в тугую боль, которая горела, как белое пламя, унесшее Патрокла на плывущую через темные воды Стикса ладью. Кровь Гектора сохла на моих руках, в глазах темнело, слезы смывали пыль с лица.
Когда я наконец стал богом, все было совсем иначе, чем я ждал. Гермес появился на поле брани, и золотые крылья его сандалий так ослепительно горели на солнце, ярче, чем мой собственный щит, почерневший от крови. И я знал — время мое пришло.
— Ахилл, — сказал он. — Я принес весть с Олимпа.
Из его уст я услышал слова, к которым мать готовила меня с детства.
— Ты станешь богом.
Я видел ее хрупкий силуэт, бледный и незапятнанный, рядом с горой мертвых тел. Черные глаза Фетиды горели радостью, которую даже великий грех ее сына, связь со смертным, не мог погасить. Я кивнул и отбросил свою смертную жизнь, словно запыленный плащ. Тяжело нести на плечах и так легко снять и повесить на стену. Я услышал звуки лиры, нежные и прекрасные, подобные никогда не выходили из-под моих пальцев. Аполлон… Я все еще не знал, какую роль он сыграл в сражении. Если бы ведал, что Патрокл тоже слышал его лиру перед смертью, обратил бы внимание, а сейчас они проплывали сквозь меня, оставаясь где-то в самых глубинах сознания, пока я плыл по реке забвения.
Когда я стал богом, под кожей поселилось пламя. Первой мыслью было — теперь касания Патрокла не смогут опалить грудь, не оставят на ней солнечных поцелуев… Потом я вспомнил: его руки не смогли бы обжечь даже меня смертного, я сам собирал его пепел и желал себе подобной судьбы, поднимая оружие в последней своей битве. Но Гектор пал к моим ногам. Гектор был великим воином, равным мне, если не превосходящим — но я победил. Я жил. Ни один муж не был мне больше равным. Я тосковал по железу, прикасающемуся к обнаженной шее, по гневу, по славе. Матери было предсказано, что я погибну молодым, если пойду на Трою, но не это стало моей судьбой.
— Назови хоть одного героя, который был счастлив, — говорил я Патроклу. — Я стану первым!
Я всегда знал, конечно, что мать моя — из бессмертных, дочь богов. Но только тогда я понял, что тоже мог бы стать богом. Когда-нибудь… До того дня я был всего лишь сыном царя, после него судьба моя стала предопределена звездами. Мать поведала, как узнала, что мне предстоит превзойти отца.
Знание это заставляло взрослых мужчин смотреть на меня со смесью страха и восхищения. Отец был горд, а мама коварно шептала мне прямо в ухо, прижимая к себе. «Мой золотой мальчик, — плыл ее нежный, как морская волна, голос. — Мой предначертанный»… Фетида постепенно превращалась в одержимую — ее сыну предназначено было подняться над королями и одолеть самих богов, которые когда-то подчинили ее своей воле.
Предсказание придало мне самоуверенности и убедило, что бояться некого и нечего. Смерть была всего лишь ступенью на пути к вечности. Смертных, тех, кому никогда не насладиться амброзией и чей путь после недолгого, наполненного страданиями века на земле, ведет к ладье Харона, я жалел. Я никого не подпускал к себе, хотя многих одаривал улыбкой. Мать хорошо меня научила. «Смертные приходят и уходят, — говорила она, — но ты, мой Ахилл, ты будешь гореть, когда погаснут их факелы. Смотри вверх! Не позволяй им утянуть тебя за собой».
Я слушал ее советы, я верил ей. Как и любой сын, я хотел, чтобы родители мною гордились. Даже забавно, что обычный смертный, имя которого означало «гордость отца», лишил меня расположения матери. Что мой собственный, никому не известный и не нужный, смертный мой мальчик похитил мое место в прохладных объятьях Фетиды.
Патрокл заставил меня почувствовать себя богом. По-настоящему. Он смотрел на меня, словно я был живым огнем в золотой колеснице Аполлона — в моих глазах огнем был он сам. Его прикосновения горели на коже, его поцелуи обжигали лучами полуденного солнца. Я был пьян им — и страдал от вечной жажды, прячась от осуждающего взгляда матери. Что за бог, которому не поклоняются? Губы Патрокла на моих губах, сладкие, как сок граната, были самой драгоценной жертвой…
И именно он, мой Патрокл, стал причиной моего падения и моего вознесения. «Что Гектор сделал мне?» — спрашивал я раз за разом, страшась смерти, а Патрокл смотрел на меня слишком старым и до боли юным взглядом. А потом его взгляд потух. Он лежал в моем шатре — неподвижный и холодный, и сердце его больше не билось. Из-за моего страха. Из-за Гектора.
Из-за Гектора. Из-за меня. Из-за меня. Из-за Гектора… Все смешалось, все сплелось в тугую боль, которая горела, как белое пламя, унесшее Патрокла на плывущую через темные воды Стикса ладью. Кровь Гектора сохла на моих руках, в глазах темнело, слезы смывали пыль с лица.
Когда я наконец стал богом, все было совсем иначе, чем я ждал. Гермес появился на поле брани, и золотые крылья его сандалий так ослепительно горели на солнце, ярче, чем мой собственный щит, почерневший от крови. И я знал — время мое пришло.
— Ахилл, — сказал он. — Я принес весть с Олимпа.
Из его уст я услышал слова, к которым мать готовила меня с детства.
— Ты станешь богом.
Я видел ее хрупкий силуэт, бледный и незапятнанный, рядом с горой мертвых тел. Черные глаза Фетиды горели радостью, которую даже великий грех ее сына, связь со смертным, не мог погасить. Я кивнул и отбросил свою смертную жизнь, словно запыленный плащ. Тяжело нести на плечах и так легко снять и повесить на стену. Я услышал звуки лиры, нежные и прекрасные, подобные никогда не выходили из-под моих пальцев. Аполлон… Я все еще не знал, какую роль он сыграл в сражении. Если бы ведал, что Патрокл тоже слышал его лиру перед смертью, обратил бы внимание, а сейчас они проплывали сквозь меня, оставаясь где-то в самых глубинах сознания, пока я плыл по реке забвения.
Когда я стал богом, под кожей поселилось пламя. Первой мыслью было — теперь касания Патрокла не смогут опалить грудь, не оставят на ней солнечных поцелуев… Потом я вспомнил: его руки не смогли бы обжечь даже меня смертного, я сам собирал его пепел и желал себе подобной судьбы, поднимая оружие в последней своей битве. Но Гектор пал к моим ногам. Гектор был великим воином, равным мне, если не превосходящим — но я победил. Я жил. Ни один муж не был мне больше равным. Я тосковал по железу, прикасающемуся к обнаженной шее, по гневу, по славе. Матери было предсказано, что я погибну молодым, если пойду на Трою, но не это стало моей судьбой.
— Назови хоть одного героя, который был счастлив, — говорил я Патроклу. — Я стану первым!
Страница 1 из 5
