Фандом: Гарри Поттер. Фантазия на тему мини «Да чтоб тебя!». Прошло три года, а они по-прежнему встречаются в той же переговорной…
Добавить в моё избранное
41 мин, 30 сек 8287
И вдруг, в ожидании бури, была удивлена следующим вопросом:
— Да? И почему же у тебя руки сейчас дрожат? — Люциус насмешливо изогнул бровь.
Опустив глаза, она увидела, как кулачки, даже судорожно вцепившись в ткань туники, продолжают подрагивать…
— Ты! Ты… — Гермиона вскочила со стула. — Убирайся, слышишь?! Я не хочу тебя видеть! — и выбежала из ресторана.
Найдя укромное место в тени, Гермиона откинула голову на деревянную стойку и прикрыла глаза. Легкий ветерок мягко обдавал разгоряченное тело прохладой. Отчаянно сглупив этим утром и сбежав из отеля, она купила ближайшую по времени морскую прогулку и вот уже третий час слушала заученный и повторенный тысячи раз монолог гида под аккомпанемент звуков неустанно работающего мотора яхты.
«Идиотка! — то и дело мелькало в голове. — Он же… приехал, как ты и мечтала… Сам. Нашел тебя. Ведь это может означать, что ты нужна ему! — и тут же пугалась: — А вдруг, он, и впрямь, возьмет и… уедет? Что ты тогда будешь делать? Ну что?»
Она не переставала проклинать свое ослиное упрямство и длинный язык. А память тем временем услужливо подбрасывала волнующие картинки: светлая одежда, в которой он был просто неотразим (черт, она никогда не видела его в светлом!); серые глаза, не отрывающие от нее взгляд; чувственные губы, изогнутые в усмешке… Гермиона невольно вспыхнула: его губы! Губы Люциуса Малфоя — она помнила, как была ошеломлена, когда он поцеловал ее впервые. Тогда она в первый раз испытала блаженство полного растворения. До него ни одни мужские губы не могли дать ей подобных ощущений — всю свою жизнь она хладнокровно воспринимала поцелуи, как некую прелюдию… переход ко всему остальному. Поцелуй же всегда был толикой интимности, чего-то личного, какого-то пространства, куда никого не хотелось пускать… Но Люциус всегда целовал ее так, что хотелось продолжать это вечно…
— Господи, пожалуйста! Только бы он не уехал… — тихонько взмолилась Гермиона. — Пожалуйста, пожалуйста, я выслушаю все, что он хочет сказать мне.
Потягивая магловский бурбон (понятно, что огневиски в меню местных баров не предусматривалось!), Люциус Малфой вальяжно возлежал на одном из шезлонгов, предупредительно расставленных персоналом отеля под сенью высоких деревьев, и наслаждался видом на море…
Гордячка. Маленькая упрямая гордячка! Эта мерзавка снова не пожелала выслушать его. Первой же мыслью было немедленно уехать в Британию, уехать с этого острова и забыть к дракклам эту грязнокровную дрянь. Но мысль исчезла так же быстро, как и появилась. Ну уж нет! Не для того он (Люциус Малфой!), ломая самого себя, уничтожал былые принципы и ценности; не для того переступал через собственные многолетние постулаты и догмы, чтобы так просто отказаться от желаемого.
«Она будет моей. Так или иначе. Я пожелал эту женщину — и я ее взял! Ну… или почти взял. Потому что хочу ее: в своей постели, в своем доме, в своей жизни… Мерлин, как можно было докатиться до этого?»
Он задумался о том, что на протяжении трех лет рассматривал их отношения, как секс… просто секс. Идиот! Он даже не потрудился признать, что в ней каким-то невероятным образом сосредоточился смысл его никчемной по сути жизни. В течение последних часов он не переставал обвинять её то в глупости, то в изощренной женской хитрости и уме, с помощью которых она всегда умудрялась манипулировать им. В конце концов, осознав абсурдность своих противоречивых обвинений, Люциус несколько успокоился.
«Гермиона будет моей, целиком и полностью, будь она неладна! И я заставлю ее признать, что она — моя! И плевать я хотел на ее упрямство, на этот хваленый ум и самостоятельность»…
Будучи реалистом до мозга костей, он понимал, что все его мысленные монологи больше похожи на самовнушение. Но, как же очаровательна она была сегодня утром: в белых брюках, в такой же белой тунике с не самым скромным, кстати, вырезом! Загоревшая, со сверкающими от злости глазами… Малфой вздохнул и сделал еще один глоток.
«Зря показался ей за завтраком. Надо было идти в номер и с ходу тащить в постель! Черт, уж где-где, а там мы всегда приходили к единому мнению»…
Он невольно заскрежетал зубами.
«До конца дней своих будешь сидеть в Малфой-мэноре! Любить меня и заниматься моими детьми!»
Вернувшись с экскурсии уже к вечеру, она приняла душ и даже не успела одеться, когда в дверь раздалось три отчетливых громких стука. На секунду Гермиона замерла, догадываясь, кто это, и отчаянно боясь, что ошибается. А потом, так и оставшись в банном халате, с головой, обмотанной полотенцем, осторожно подошла к двери. Три размеренных удара прозвучали снова. Помедлив пару секунд, она открыла: снаружи, облокотившись на косяк и держа в руке почти допитую бутылку виски, стоял он. Люциус Малфой — собственной персоной. От сердца мгновенно отлегло.
«Остался»…
И уже в следующий миг то ли радость, то ли злость:
«И напился!».
— Да? И почему же у тебя руки сейчас дрожат? — Люциус насмешливо изогнул бровь.
Опустив глаза, она увидела, как кулачки, даже судорожно вцепившись в ткань туники, продолжают подрагивать…
— Ты! Ты… — Гермиона вскочила со стула. — Убирайся, слышишь?! Я не хочу тебя видеть! — и выбежала из ресторана.
Найдя укромное место в тени, Гермиона откинула голову на деревянную стойку и прикрыла глаза. Легкий ветерок мягко обдавал разгоряченное тело прохладой. Отчаянно сглупив этим утром и сбежав из отеля, она купила ближайшую по времени морскую прогулку и вот уже третий час слушала заученный и повторенный тысячи раз монолог гида под аккомпанемент звуков неустанно работающего мотора яхты.
«Идиотка! — то и дело мелькало в голове. — Он же… приехал, как ты и мечтала… Сам. Нашел тебя. Ведь это может означать, что ты нужна ему! — и тут же пугалась: — А вдруг, он, и впрямь, возьмет и… уедет? Что ты тогда будешь делать? Ну что?»
Она не переставала проклинать свое ослиное упрямство и длинный язык. А память тем временем услужливо подбрасывала волнующие картинки: светлая одежда, в которой он был просто неотразим (черт, она никогда не видела его в светлом!); серые глаза, не отрывающие от нее взгляд; чувственные губы, изогнутые в усмешке… Гермиона невольно вспыхнула: его губы! Губы Люциуса Малфоя — она помнила, как была ошеломлена, когда он поцеловал ее впервые. Тогда она в первый раз испытала блаженство полного растворения. До него ни одни мужские губы не могли дать ей подобных ощущений — всю свою жизнь она хладнокровно воспринимала поцелуи, как некую прелюдию… переход ко всему остальному. Поцелуй же всегда был толикой интимности, чего-то личного, какого-то пространства, куда никого не хотелось пускать… Но Люциус всегда целовал ее так, что хотелось продолжать это вечно…
— Господи, пожалуйста! Только бы он не уехал… — тихонько взмолилась Гермиона. — Пожалуйста, пожалуйста, я выслушаю все, что он хочет сказать мне.
Потягивая магловский бурбон (понятно, что огневиски в меню местных баров не предусматривалось!), Люциус Малфой вальяжно возлежал на одном из шезлонгов, предупредительно расставленных персоналом отеля под сенью высоких деревьев, и наслаждался видом на море…
Гордячка. Маленькая упрямая гордячка! Эта мерзавка снова не пожелала выслушать его. Первой же мыслью было немедленно уехать в Британию, уехать с этого острова и забыть к дракклам эту грязнокровную дрянь. Но мысль исчезла так же быстро, как и появилась. Ну уж нет! Не для того он (Люциус Малфой!), ломая самого себя, уничтожал былые принципы и ценности; не для того переступал через собственные многолетние постулаты и догмы, чтобы так просто отказаться от желаемого.
«Она будет моей. Так или иначе. Я пожелал эту женщину — и я ее взял! Ну… или почти взял. Потому что хочу ее: в своей постели, в своем доме, в своей жизни… Мерлин, как можно было докатиться до этого?»
Он задумался о том, что на протяжении трех лет рассматривал их отношения, как секс… просто секс. Идиот! Он даже не потрудился признать, что в ней каким-то невероятным образом сосредоточился смысл его никчемной по сути жизни. В течение последних часов он не переставал обвинять её то в глупости, то в изощренной женской хитрости и уме, с помощью которых она всегда умудрялась манипулировать им. В конце концов, осознав абсурдность своих противоречивых обвинений, Люциус несколько успокоился.
«Гермиона будет моей, целиком и полностью, будь она неладна! И я заставлю ее признать, что она — моя! И плевать я хотел на ее упрямство, на этот хваленый ум и самостоятельность»…
Будучи реалистом до мозга костей, он понимал, что все его мысленные монологи больше похожи на самовнушение. Но, как же очаровательна она была сегодня утром: в белых брюках, в такой же белой тунике с не самым скромным, кстати, вырезом! Загоревшая, со сверкающими от злости глазами… Малфой вздохнул и сделал еще один глоток.
«Зря показался ей за завтраком. Надо было идти в номер и с ходу тащить в постель! Черт, уж где-где, а там мы всегда приходили к единому мнению»…
Он невольно заскрежетал зубами.
«До конца дней своих будешь сидеть в Малфой-мэноре! Любить меня и заниматься моими детьми!»
Вернувшись с экскурсии уже к вечеру, она приняла душ и даже не успела одеться, когда в дверь раздалось три отчетливых громких стука. На секунду Гермиона замерла, догадываясь, кто это, и отчаянно боясь, что ошибается. А потом, так и оставшись в банном халате, с головой, обмотанной полотенцем, осторожно подошла к двери. Три размеренных удара прозвучали снова. Помедлив пару секунд, она открыла: снаружи, облокотившись на косяк и держа в руке почти допитую бутылку виски, стоял он. Люциус Малфой — собственной персоной. От сердца мгновенно отлегло.
«Остался»…
И уже в следующий миг то ли радость, то ли злость:
«И напился!».
Страница 10 из 12
