Фандом: Гарри Поттер. Фантазия на тему мини «Да чтоб тебя!». Прошло три года, а они по-прежнему встречаются в той же переговорной…
Добавить в моё избранное
41 мин, 30 сек 8276
— И, извини, я бы не хотела обсуждать свой развод здесь и сейчас.
Уверенности добавить пришлось. Она видела, что Малфой до сих пор стоит неподалеку, явно прислушиваясь к их разговору с Кингсли, а это никак не входило в её планы. И хотя лицо Люциуса по-прежнему оставалось каменным, Гермиона не могла не заметить, что пальцы его тоже судорожно сжимают папку с бумагами.
— Хорошо, пусть будет по-твоему, — согласился Шеклболт и, обернувшись к присутствующим, громко произнес: — Итак, дамы и господа, пожалуй, начнем!
Гермиона, не глядя на Малфоя (да и вообще ни на кого не глядя), прошла на свое привычное место. Люциус тоже уселся там, где и сидел всегда — напротив. Несколько минут она, упорно не поднимая глаз, перебирала принесенные документы и старалась не думать ни о чем, изо всех сил пытаясь вникнуть в то, что вещают коллеги. Прошло уже больше четверти часа, когда Гермиона смогла, наконец, взглянуть на своего «визави». Лицо его было, как обычно, нечитаемо.
Скотина! Ей вдруг захотелось расплакаться прямо сейчас. Три года. Три долгих года она, как идиотка, ждала. Три года он являлся в их чертову переговорную по первому зову (ах, нет! — взгляду), и никогда, ни разу за эти годы не сказал ей о том, что значат для него эти отношения. Что, черт возьми, происходит между ними?! Кто она для него?
О, да, со времен их первой близости воды утекло много. И каждый раз Малфой приходил в переговорную, поймав её яростный взгляд: более того — порой Гермионе казалось, что он ждал этого; ждал, когда же она разозлится и начнет бросать очередные колкости. Казалось, он надеялся. И приходил, чтобы взять её снова и снова, раз за разом. И всё уже было по-другому.
Иногда, они были нежны и ласковы друг с другом; иногда — грубы и ненасытны; или ленивы и спокойны (особенно, когда встречались второй день подряд). А иногда могли, как и тогда, в первый раз, наброситься друг на друга с вожделеющей ненавистью, чтобы терзать и мучить тела, которые, вопреки здравому смыслу, лишь наслаждались этим. Много, чего было между ними за эти годы…
А месяц назад они впервые уснули здесь. И безмятежно проспали почти до самого утра, пока Гермиона усилием воли не вытолкнула себя из сладкой дремоты, окутывающей её так же, как и кокон тёплых, сильных рук Малфоя. Растолкав его, она испугано зашептала:
— Просыпайся. Просыпайся же, черт возьми, Малфой! Мы уснули. Скоро утро!
Несколько секунд Люциус соображал, где он и с кем, а потом, повернувшись на спину, потянул её к себе:
— Ну не тащиться же по домам на рассвете. Спи! Еще рано.
От изумления у Гермионы перехватило дыхание, но, выждав несколько мгновений, она ничего не ответила, а молча улеглась на его плечо. И вскоре задремала, тихо посапывая и причмокивая губами, словно маленькая девочка.
Она не знала тогда еще, что сам Малфой долго не мог уснуть в тот предрассветный час: не шевелясь, он тихо лежал и не двигался, уставившись в темноту. Негодуя на самого себя, Люциус не мог не признать, что уже давно не испытывал подобного: покой и умиротворение. А еще ощущение того, что все в его жизни встало на свои места. И источником, черт, причиной всего этого была она — ненавидимая им когда-то грязнокровка! Гермиона Уизли (скулы тут же привычно свело оскоминой), нет — Гермиона Грейнджер. Здесь, в министерской переговорной, нечаянно уснув после бурного и выматывающего секса и прижимая ее все это время к себе (уставшую, беззащитную, пропахшую насквозь им самим), он провел самую замечательную, самую лучшую ночь за последние годы.
Проснувшись и приведя себя в порядок, они так и расстались бы, как обычно, без слов, если бы не внезапный вопрос, сорвавшийся с его губ:
— Что будешь врать Уизли?
Гермиона замерла по дороге к двери. Обернулась и уставилась на него в упор. Ничего… ни единой эмоции не отражалось на этом бесстрастном лице.
— Он в командировке, — пробормотала она и, тут же развернувшись, направилась к выходу, так и не успев увидеть сожаление, мелькнувшее в глазах Люциуса.
Совещание уже подходило к концу, а Гермиона по-прежнему не могла определиться, чего ей хочется больше: прожечь Малфоя яростным взглядом, давая понять, что ждет встречи с ним сегодня вечером, или же проигнорировать; уйти, не глядя, и постараться забыть о нем, к чертовой матери. В конце концов, она не собиралась прожить жизнь, будучи сексуальной игрушкой этой чистокровной дряни. И потом: уж если разрывать отношения, в которых тебя многое не устраивает, то почему бы не сделать это сразу с обоими?! Подумала и испугалась собственных мыслей. Испугалась не одиночества, нет. Испугалась, что тоска по Малфою, съедавшая её существо целую неделю, пока этот мерзавец в составе делегации Британских магов был в Китае, сожрет её окончательно. Семь бесконечно долгих дней она тосковала по их перепалкам, по их остроумным подколкам, по их насмешкам в коридорах Министерства.
Уверенности добавить пришлось. Она видела, что Малфой до сих пор стоит неподалеку, явно прислушиваясь к их разговору с Кингсли, а это никак не входило в её планы. И хотя лицо Люциуса по-прежнему оставалось каменным, Гермиона не могла не заметить, что пальцы его тоже судорожно сжимают папку с бумагами.
— Хорошо, пусть будет по-твоему, — согласился Шеклболт и, обернувшись к присутствующим, громко произнес: — Итак, дамы и господа, пожалуй, начнем!
Гермиона, не глядя на Малфоя (да и вообще ни на кого не глядя), прошла на свое привычное место. Люциус тоже уселся там, где и сидел всегда — напротив. Несколько минут она, упорно не поднимая глаз, перебирала принесенные документы и старалась не думать ни о чем, изо всех сил пытаясь вникнуть в то, что вещают коллеги. Прошло уже больше четверти часа, когда Гермиона смогла, наконец, взглянуть на своего «визави». Лицо его было, как обычно, нечитаемо.
Скотина! Ей вдруг захотелось расплакаться прямо сейчас. Три года. Три долгих года она, как идиотка, ждала. Три года он являлся в их чертову переговорную по первому зову (ах, нет! — взгляду), и никогда, ни разу за эти годы не сказал ей о том, что значат для него эти отношения. Что, черт возьми, происходит между ними?! Кто она для него?
О, да, со времен их первой близости воды утекло много. И каждый раз Малфой приходил в переговорную, поймав её яростный взгляд: более того — порой Гермионе казалось, что он ждал этого; ждал, когда же она разозлится и начнет бросать очередные колкости. Казалось, он надеялся. И приходил, чтобы взять её снова и снова, раз за разом. И всё уже было по-другому.
Иногда, они были нежны и ласковы друг с другом; иногда — грубы и ненасытны; или ленивы и спокойны (особенно, когда встречались второй день подряд). А иногда могли, как и тогда, в первый раз, наброситься друг на друга с вожделеющей ненавистью, чтобы терзать и мучить тела, которые, вопреки здравому смыслу, лишь наслаждались этим. Много, чего было между ними за эти годы…
А месяц назад они впервые уснули здесь. И безмятежно проспали почти до самого утра, пока Гермиона усилием воли не вытолкнула себя из сладкой дремоты, окутывающей её так же, как и кокон тёплых, сильных рук Малфоя. Растолкав его, она испугано зашептала:
— Просыпайся. Просыпайся же, черт возьми, Малфой! Мы уснули. Скоро утро!
Несколько секунд Люциус соображал, где он и с кем, а потом, повернувшись на спину, потянул её к себе:
— Ну не тащиться же по домам на рассвете. Спи! Еще рано.
От изумления у Гермионы перехватило дыхание, но, выждав несколько мгновений, она ничего не ответила, а молча улеглась на его плечо. И вскоре задремала, тихо посапывая и причмокивая губами, словно маленькая девочка.
Она не знала тогда еще, что сам Малфой долго не мог уснуть в тот предрассветный час: не шевелясь, он тихо лежал и не двигался, уставившись в темноту. Негодуя на самого себя, Люциус не мог не признать, что уже давно не испытывал подобного: покой и умиротворение. А еще ощущение того, что все в его жизни встало на свои места. И источником, черт, причиной всего этого была она — ненавидимая им когда-то грязнокровка! Гермиона Уизли (скулы тут же привычно свело оскоминой), нет — Гермиона Грейнджер. Здесь, в министерской переговорной, нечаянно уснув после бурного и выматывающего секса и прижимая ее все это время к себе (уставшую, беззащитную, пропахшую насквозь им самим), он провел самую замечательную, самую лучшую ночь за последние годы.
Проснувшись и приведя себя в порядок, они так и расстались бы, как обычно, без слов, если бы не внезапный вопрос, сорвавшийся с его губ:
— Что будешь врать Уизли?
Гермиона замерла по дороге к двери. Обернулась и уставилась на него в упор. Ничего… ни единой эмоции не отражалось на этом бесстрастном лице.
— Он в командировке, — пробормотала она и, тут же развернувшись, направилась к выходу, так и не успев увидеть сожаление, мелькнувшее в глазах Люциуса.
Совещание уже подходило к концу, а Гермиона по-прежнему не могла определиться, чего ей хочется больше: прожечь Малфоя яростным взглядом, давая понять, что ждет встречи с ним сегодня вечером, или же проигнорировать; уйти, не глядя, и постараться забыть о нем, к чертовой матери. В конце концов, она не собиралась прожить жизнь, будучи сексуальной игрушкой этой чистокровной дряни. И потом: уж если разрывать отношения, в которых тебя многое не устраивает, то почему бы не сделать это сразу с обоими?! Подумала и испугалась собственных мыслей. Испугалась не одиночества, нет. Испугалась, что тоска по Малфою, съедавшая её существо целую неделю, пока этот мерзавец в составе делегации Британских магов был в Китае, сожрет её окончательно. Семь бесконечно долгих дней она тосковала по их перепалкам, по их остроумным подколкам, по их насмешкам в коридорах Министерства.
Страница 2 из 12
