Фандом: Гарри Поттер. Фантазия на тему мини «Да чтоб тебя!». Прошло три года, а они по-прежнему встречаются в той же переговорной…
Добавить в моё избранное
41 мин, 30 сек 8285
Ее оберегая, я сделал так, чтобы никто не заподозрил, что моя Урсула, сокровище рожденное Анджеллой, не дочь английского волшебника, но — бога дочь! А, повзрослев, она женой Малфоя стала, продолжив этот знатный род! Теперь тебе понятно, дитя, с кем схож он, твой возлюбленный Малфой?
Ошарашенной Гермионе поначалу хотелось поправить греческого бога — Люциус Малфой всяко разно не был ее возлюбленным! Но с губ слетело совсем другое:
— А мы всегда думали, что это — кровь вейл заставляет их быть такими… такими… — она не знала, как продолжить.
Посейдон мрачно усмехнулся.
— Вейл? Далекий правнук мой, дурак, поддался чарам одной из этих злобных гарпий! И что хорошего моим потомкам то дало? Одну лишь злобу и коварство! А более — ничто!
Он замолчал, снова задумавшись о чем-то. Гермиона интуитивно поняла, что сейчас не время задавать вопросы, и тоже молчала, не отвлекая Посейдона от воспоминаний. По правде говоря, она была не только удивлена, но и слегка напугана тем, что услышала.
— Гермиона… — через несколько минут нараспев произнес олимпиец. — И что ж тебе известно об имени твоем, таком прекрасном?
— Оно из Шекспира, это пьеса «Зимняя сказка»: так звали мать принцессы Утраты, — автоматически ответила Гермиона, думая совершенно о другом.
— О нет, дитя! Так дочь Елены с Менелаем звали! Дитя прекраснейшей из женщин! И, право же, совсем недаром наречена была ты так… — в голосе Посейдона снова зазвучали бархатные нотки. — Все неспроста на этом свете.
А потом продолжил:
— Итак! Послушай же меня! Твоя любовь с моим потомком началом новой эры станет. Рождением детей, свободных от влиянья злобных вейл — поскольку кровь, что в тебе течет, способна пересилить всю ту злобу, что застоялась в их крови. Крови Малфоев — а они мои потомки. Потомки от моей любимой, радеть о них в веках я буду…
Поначалу замерев от изумления, к концу этой тирады Гермиона поняла, что в ней закипает бешенство:
— Я — что? То есть — кто?! Знаете, я — не племенная кобыла для семейки Малфой, понятно?! О, Господи! Только этого мне не хватало! Это… это же — просто абсурд!
От злости у нее сводило скулы, когда, уставившись на Посейдона, она увидела легкое недоумение на его лице.
— Кобыла? Почему и нет? Одно из воплощений Посейдона — конь, жеребец, властитель всех кобыл, которые ему желанны!
Сделав глубокий вдох, Гермиона почувствовала, как ее собственная стихийная магия начинает бурлить в теле, пытаясь вырваться наружу. Ей стало страшно. Одно дело — демонстрировать эту силу в кругу знакомых (ну, или не очень!) магов, а совсем другое — на виду у Олимпийского бога, в существование которого она мало верила всего лишь час назад. Изо всех сил она пыталась успокоиться, но тело уже содрогалось в конвульсиях, а на кончиках пальцев плясали крошечные оранжевые искры… Усилием воли заставив себя отвернуться, Гермиона бросила Лакарнум Инфламаре на песок, который, оплавившись, тут же превратился в мутную, но зеркально гладкую лужу. Несколько мгновений она стояла, глубоко дыша, и только потом смогла повернуться к Посейдону для того, чтобы столкнуться с довольным взглядом…
— Сама не знаешь, как же ты прекрасна! — в его голосе звучало неприкрытое восхищение. — Я даже сожалею, что мои Потомки, а не мое Дитя поселится вот в этом чреве.
Посейдон сделал шаг и, приблизившись, положил ладонь на живот Гермионы. От руки его исходило невероятное необъяснимое тепло, и ярость волшебницы почему-то начала утихать. Прошло всего несколько мгновений и, закрыв глаза, она расслабилась, желая только, чтобы эта ладонь не оставляла ее…
Будто почувствовав это, Посейдон наклонился и зашептал ей в ухо:
— Ах, милая… очаровательная британская роза, ну разве же так плохо принадлежать потомку Посейдона? И разве нет тоски в твоей душе к тому, кто так же на меня похож?
Гермионе хотелось закричать: «Нет!», но язык не слушался. И она покорно ответила:
— Да…
— Что — да?
Не открывая глаз, Гермиона поняла, что Олимпиец усмехается. И это придало сил!
— Да! Я тоскую… но тоскую по Люциусу Малфою, вашему потомку. И хочу… хочу его, — она не знала почему, но понимала, что говорит именно то, что нужно… то, что сказать было правильным. Открыв глаза, Гермиона поняла: интуиция грохочет в голове ощущением, что древнегреческий бог жаждал услышать в это мгновение совсем другое «да».
Посейдон замер. Он пристально вглядывался в её глаза, и это длилось бесконечно. Ладонь его до сих пор лежала на её животе, и Гермионе стало страшно (или желанно? ох… нет… черт, она не знала!), что рука его двинется сейчас вверх… или вниз…
Наконец, собравшись с силами, она прошептала:
— Нет. Нет, пожалуйста…
Нахмурившись, Посейдон убрал руку и сделал пару шагов назад.
Ошарашенной Гермионе поначалу хотелось поправить греческого бога — Люциус Малфой всяко разно не был ее возлюбленным! Но с губ слетело совсем другое:
— А мы всегда думали, что это — кровь вейл заставляет их быть такими… такими… — она не знала, как продолжить.
Посейдон мрачно усмехнулся.
— Вейл? Далекий правнук мой, дурак, поддался чарам одной из этих злобных гарпий! И что хорошего моим потомкам то дало? Одну лишь злобу и коварство! А более — ничто!
Он замолчал, снова задумавшись о чем-то. Гермиона интуитивно поняла, что сейчас не время задавать вопросы, и тоже молчала, не отвлекая Посейдона от воспоминаний. По правде говоря, она была не только удивлена, но и слегка напугана тем, что услышала.
— Гермиона… — через несколько минут нараспев произнес олимпиец. — И что ж тебе известно об имени твоем, таком прекрасном?
— Оно из Шекспира, это пьеса «Зимняя сказка»: так звали мать принцессы Утраты, — автоматически ответила Гермиона, думая совершенно о другом.
— О нет, дитя! Так дочь Елены с Менелаем звали! Дитя прекраснейшей из женщин! И, право же, совсем недаром наречена была ты так… — в голосе Посейдона снова зазвучали бархатные нотки. — Все неспроста на этом свете.
А потом продолжил:
— Итак! Послушай же меня! Твоя любовь с моим потомком началом новой эры станет. Рождением детей, свободных от влиянья злобных вейл — поскольку кровь, что в тебе течет, способна пересилить всю ту злобу, что застоялась в их крови. Крови Малфоев — а они мои потомки. Потомки от моей любимой, радеть о них в веках я буду…
Поначалу замерев от изумления, к концу этой тирады Гермиона поняла, что в ней закипает бешенство:
— Я — что? То есть — кто?! Знаете, я — не племенная кобыла для семейки Малфой, понятно?! О, Господи! Только этого мне не хватало! Это… это же — просто абсурд!
От злости у нее сводило скулы, когда, уставившись на Посейдона, она увидела легкое недоумение на его лице.
— Кобыла? Почему и нет? Одно из воплощений Посейдона — конь, жеребец, властитель всех кобыл, которые ему желанны!
Сделав глубокий вдох, Гермиона почувствовала, как ее собственная стихийная магия начинает бурлить в теле, пытаясь вырваться наружу. Ей стало страшно. Одно дело — демонстрировать эту силу в кругу знакомых (ну, или не очень!) магов, а совсем другое — на виду у Олимпийского бога, в существование которого она мало верила всего лишь час назад. Изо всех сил она пыталась успокоиться, но тело уже содрогалось в конвульсиях, а на кончиках пальцев плясали крошечные оранжевые искры… Усилием воли заставив себя отвернуться, Гермиона бросила Лакарнум Инфламаре на песок, который, оплавившись, тут же превратился в мутную, но зеркально гладкую лужу. Несколько мгновений она стояла, глубоко дыша, и только потом смогла повернуться к Посейдону для того, чтобы столкнуться с довольным взглядом…
— Сама не знаешь, как же ты прекрасна! — в его голосе звучало неприкрытое восхищение. — Я даже сожалею, что мои Потомки, а не мое Дитя поселится вот в этом чреве.
Посейдон сделал шаг и, приблизившись, положил ладонь на живот Гермионы. От руки его исходило невероятное необъяснимое тепло, и ярость волшебницы почему-то начала утихать. Прошло всего несколько мгновений и, закрыв глаза, она расслабилась, желая только, чтобы эта ладонь не оставляла ее…
Будто почувствовав это, Посейдон наклонился и зашептал ей в ухо:
— Ах, милая… очаровательная британская роза, ну разве же так плохо принадлежать потомку Посейдона? И разве нет тоски в твоей душе к тому, кто так же на меня похож?
Гермионе хотелось закричать: «Нет!», но язык не слушался. И она покорно ответила:
— Да…
— Что — да?
Не открывая глаз, Гермиона поняла, что Олимпиец усмехается. И это придало сил!
— Да! Я тоскую… но тоскую по Люциусу Малфою, вашему потомку. И хочу… хочу его, — она не знала почему, но понимала, что говорит именно то, что нужно… то, что сказать было правильным. Открыв глаза, Гермиона поняла: интуиция грохочет в голове ощущением, что древнегреческий бог жаждал услышать в это мгновение совсем другое «да».
Посейдон замер. Он пристально вглядывался в её глаза, и это длилось бесконечно. Ладонь его до сих пор лежала на её животе, и Гермионе стало страшно (или желанно? ох… нет… черт, она не знала!), что рука его двинется сейчас вверх… или вниз…
Наконец, собравшись с силами, она прошептала:
— Нет. Нет, пожалуйста…
Нахмурившись, Посейдон убрал руку и сделал пару шагов назад.
Страница 8 из 12
