Фандом: Гарри Поттер. Внук Антонина Долохова после смерти деда едет в Россию.
Добавить в моё избранное
26 мин, 9 сек 3227
Где-то они теперь, Аслан и Татьяна?
«Много горя будет простым людям от этой перестройки», — сказал Петр Иванович когда-то, и как в воду глядел. Союз развалился, то тут, то там войны заполыхали, а уж как обеднел народ… Вдова внука, Даша, учительницей в школе работает — так, считай, только с дедовского огорода и живут. В райцентре-то учителям и денег не платят, и льгот никаких нет — не деревня, чай, где хоть за свет да за отопление с учителей денег не берут. А мать Пети — то есть невестка Петра Ивановича — год назад в Америку уехала. Объявился прежний ухажер, которому она когда-то в молодости отказала и вышла за Павла, да у того, видно, первая любовь не прошла… Позвал замуж опять — Елена подумала, да и согласилась. Что ж, живое о живом думает… Теперь хоть редко, да посылки присылает невестке и внучкам, ну и бывшего свекра не забывает.
Косой дождь хлестал по темным окнам, стучал по крыше и навевал тоску. Петр Иванович встал из-за стола, налил старой кошке Фроське молока в щербатую миску — пора было идти на работу, в санаторий. Ночной сторож — работа непыльная, да и денег лишних сколько-то не помешает. Правда, уже больше полугода работники санатория денег в глаза не видели, начальство все обещает, но толку с тех обещаний…
Надев телогрейку, Петр Иванович выключил свет и вышел из дома. Идти до старой барской усадьбы было недалеко.
В последние годы санаторий пришел в упадок, сотрудники поувольнялись, остались те, кому до пенсии недолго. А сейчас и здание обветшало, то тут, то там то крыша протекает, то по стенам трещины пойдут. Из Москвы комиссия приезжала, так только руками разводила — нет у властей денег на ремонт. Петр Иванович хоть и мог что-то починить, поправить — да ненадолго хватало. Даже волшебством не превратишь старую кровлю в новую — так, дыры залатать на время.
Старик неторопливо шагал по улице. Под ногами хлюпала грязь, фонари не горели — только и было света, что из окон — хорошо, хоть электричество не отключили.
Возле дома Алевтины Кирпичевой Петр Иванович замедлил шаг — в кухне свет горит, и видно, что сидят за столом — сама Алевтина и ее сожитель, Володька Ведерников. Наверное, телевизор смотрят. Ну и слава Богу.
Володьку Ведерникова Петр Иванович нашел на станции — ссадили его с пассажирского поезда, как безбилетника. Пьян он был до безобразия, а сам худой — такую худобу Петр Иванович только во время войны и видел, грязный весь и как будто не в себе — а ведь молодой совсем на вид, лет тридцати с небольшим. Петр Иванович его пожалел, привел к себе да расспросил — и выяснилось, что Володька этот — родной его внук. Было дело, в войну сержант Зайцев в госпитале лежал на Урале, сошелся там с санитарочкой Нинкой — а она, оказывается, когда он уехал, дочку родила, Милку. Вот у Милки этой в свое время Володька и родился. Рано померли и Милка, и Нина — парень остался совсем неприкаянный и никому не нужный, да еще и с головой у него непорядок.
Горько стало Петру Ивановичу. «Господи, прости меня, грешного! Вот ведь что вышло… И куда его теперь отпустить? Пропадет один, как пить дать»… Он быстро понял, что именно с Володькой не так — дар ему передался, да не полной мерой. Волшебство видит, нечисть всякую-разную видит и слышит, а сам колдовать не может, однако иногда у него что-то получается, как будто само собой. Оттого и тронулся слегка. Правда, по большей части парень тихий, смирный — только иногда его морочит, и начинает он невесть что выдумывать да на себя наговаривать.
Петр Иванович растолковал ему, что с ним такое происходит, от пьянства заговорил, подлечил травами — и оставил у себя. А летом пригрела его соседка, фельдшерица Алевтина, вдова. Лет на десять Володьки старше, да это ничего — она баба здоровая, крепкая, работящая. Мужик ее еще в девяносто втором году по пьяному делу под электричку попал, а дочки в город давно подались. Вот и пожалела Володьку. Парень все равно проживет недолго — знал это Петр Иванович. И у жены своей, и у матери он видел близкую смерть незадолго до того, как обе померли. И у сына видел, и у внука — тяжкий этот дар, будущее знать, не приведи Господь. И у Володьки видел, что лет пять-семь тому осталось, не больше. Ну да, будет кому его схоронить по-людски, не придется Володьке подыхать среди чужих, равнодушных людей где-нибудь на вокзале либо на свалке, как собака… Да и собаке так помирать негоже — брошенной всеми. Петр Иванович вспомнил своего Дозора, пса, которого когда-то подобрал на дороге, сбитого машиной — и вылечил. Прожил Дозор долгую по собачьим меркам жизнь — лишь недавно похоронил его хозяин в саду. Новую собаку Петр Иванович брать не стал: «Скоро и я помру, недолго уже»…
Хотя что говорить — теперь не то что собак, и детей малых бросают в роддомах — никогда не было столько сирот при живых родителях, как сейчас… «Ох, грехи наши тяжкие… Господи, помилуй!»
Единственное, чего стыдился Петр Иванович за свою долгую жизнь — это его воинствующее безбожие в юности.
«Много горя будет простым людям от этой перестройки», — сказал Петр Иванович когда-то, и как в воду глядел. Союз развалился, то тут, то там войны заполыхали, а уж как обеднел народ… Вдова внука, Даша, учительницей в школе работает — так, считай, только с дедовского огорода и живут. В райцентре-то учителям и денег не платят, и льгот никаких нет — не деревня, чай, где хоть за свет да за отопление с учителей денег не берут. А мать Пети — то есть невестка Петра Ивановича — год назад в Америку уехала. Объявился прежний ухажер, которому она когда-то в молодости отказала и вышла за Павла, да у того, видно, первая любовь не прошла… Позвал замуж опять — Елена подумала, да и согласилась. Что ж, живое о живом думает… Теперь хоть редко, да посылки присылает невестке и внучкам, ну и бывшего свекра не забывает.
Косой дождь хлестал по темным окнам, стучал по крыше и навевал тоску. Петр Иванович встал из-за стола, налил старой кошке Фроське молока в щербатую миску — пора было идти на работу, в санаторий. Ночной сторож — работа непыльная, да и денег лишних сколько-то не помешает. Правда, уже больше полугода работники санатория денег в глаза не видели, начальство все обещает, но толку с тех обещаний…
Надев телогрейку, Петр Иванович выключил свет и вышел из дома. Идти до старой барской усадьбы было недалеко.
В последние годы санаторий пришел в упадок, сотрудники поувольнялись, остались те, кому до пенсии недолго. А сейчас и здание обветшало, то тут, то там то крыша протекает, то по стенам трещины пойдут. Из Москвы комиссия приезжала, так только руками разводила — нет у властей денег на ремонт. Петр Иванович хоть и мог что-то починить, поправить — да ненадолго хватало. Даже волшебством не превратишь старую кровлю в новую — так, дыры залатать на время.
Старик неторопливо шагал по улице. Под ногами хлюпала грязь, фонари не горели — только и было света, что из окон — хорошо, хоть электричество не отключили.
Возле дома Алевтины Кирпичевой Петр Иванович замедлил шаг — в кухне свет горит, и видно, что сидят за столом — сама Алевтина и ее сожитель, Володька Ведерников. Наверное, телевизор смотрят. Ну и слава Богу.
Володьку Ведерникова Петр Иванович нашел на станции — ссадили его с пассажирского поезда, как безбилетника. Пьян он был до безобразия, а сам худой — такую худобу Петр Иванович только во время войны и видел, грязный весь и как будто не в себе — а ведь молодой совсем на вид, лет тридцати с небольшим. Петр Иванович его пожалел, привел к себе да расспросил — и выяснилось, что Володька этот — родной его внук. Было дело, в войну сержант Зайцев в госпитале лежал на Урале, сошелся там с санитарочкой Нинкой — а она, оказывается, когда он уехал, дочку родила, Милку. Вот у Милки этой в свое время Володька и родился. Рано померли и Милка, и Нина — парень остался совсем неприкаянный и никому не нужный, да еще и с головой у него непорядок.
Горько стало Петру Ивановичу. «Господи, прости меня, грешного! Вот ведь что вышло… И куда его теперь отпустить? Пропадет один, как пить дать»… Он быстро понял, что именно с Володькой не так — дар ему передался, да не полной мерой. Волшебство видит, нечисть всякую-разную видит и слышит, а сам колдовать не может, однако иногда у него что-то получается, как будто само собой. Оттого и тронулся слегка. Правда, по большей части парень тихий, смирный — только иногда его морочит, и начинает он невесть что выдумывать да на себя наговаривать.
Петр Иванович растолковал ему, что с ним такое происходит, от пьянства заговорил, подлечил травами — и оставил у себя. А летом пригрела его соседка, фельдшерица Алевтина, вдова. Лет на десять Володьки старше, да это ничего — она баба здоровая, крепкая, работящая. Мужик ее еще в девяносто втором году по пьяному делу под электричку попал, а дочки в город давно подались. Вот и пожалела Володьку. Парень все равно проживет недолго — знал это Петр Иванович. И у жены своей, и у матери он видел близкую смерть незадолго до того, как обе померли. И у сына видел, и у внука — тяжкий этот дар, будущее знать, не приведи Господь. И у Володьки видел, что лет пять-семь тому осталось, не больше. Ну да, будет кому его схоронить по-людски, не придется Володьке подыхать среди чужих, равнодушных людей где-нибудь на вокзале либо на свалке, как собака… Да и собаке так помирать негоже — брошенной всеми. Петр Иванович вспомнил своего Дозора, пса, которого когда-то подобрал на дороге, сбитого машиной — и вылечил. Прожил Дозор долгую по собачьим меркам жизнь — лишь недавно похоронил его хозяин в саду. Новую собаку Петр Иванович брать не стал: «Скоро и я помру, недолго уже»…
Хотя что говорить — теперь не то что собак, и детей малых бросают в роддомах — никогда не было столько сирот при живых родителях, как сейчас… «Ох, грехи наши тяжкие… Господи, помилуй!»
Единственное, чего стыдился Петр Иванович за свою долгую жизнь — это его воинствующее безбожие в юности.
Страница 2 из 8
