Фандом: Гарри Поттер. Внук Антонина Долохова после смерти деда едет в Россию.
Добавить в моё избранное
26 мин, 9 сек 3234
Да и сам мезантроп уверял, что малая толика волшебной крови утоляет его жажду на целый год, так что опасаться нечего.
— А кто ты, и откуда родом, и кем был при жизни? — спросил как-то Петр Иванович.
Мезантроп ответил:
— Был я оруженосцем великого государя, князя Влада Дракулы. В турецком плену отрекся от веры Христовой и господина своего предал, да турки меня все равно убили. Помер я в лютой злобе на весь свет, и не приняла меня земля, вернулась в тело неупокоенная душа. Только имя свое крещеное я не помню — забыл, как отрезало. Выбрался из могилы, и с тех пор скитался по свету. Где-то подольше заживусь, так народ коситься начинал — долго старик не помирает, стало быть, что-то нечисто… Ну, прикинусь мертвым, похоронят меня — а я опять из гроба встану да уйду куда подальше, а там все по новой… Так и мыкался. Правда, тоскливо под конец стало мне… С последнего места уже и уходить не захотел, думал, пусть прибьют или сожгут… Кровь мага мне потребна для спокойствия, да никто со мной по доброй воле не делился… Только батюшка Никита Романович меня, сироту, пожалел.
За двести с лишним лет мезантроп не только выучил русский язык, но и вовсе обрусел.
Мезантроп вообще любил вспоминать старые времена, и часто Петр Иванович проводил долгие ночи в беседе с ним. Впрочем, тот не считал Зайцева за настоящего хозяина. «Эх… вот барин-то был, не чета нынешним!» — вздыхал мезантроп, и непонятно было, кого он имеет в виду — Валерьяна Григорьевича, который осенью семнадцатого года покинул Долоховку навсегда, или его отца, полковника Григория Андреевича, погибшего в русско-японскую войну, а может быть, и вовсе — Никиту Романовича, гвардии майора, который, когда еще был молодым поручиком, привез мезантропа в Долоховку из турецкого похода.«При блаженной памяти государыне императрице Анне Иоанновне», — почтительно закатывая глаза, говорил тот.
«Экий ты старорежимный», — посмеивался Петр Иванович.
А уж когда года через три после войны объявился в Долоховке единокровный брат Зайцева, Антонин Долохов, сын Валерьяна Григорьевича, рожденный в законном браке — Валерьян после Гражданской за границей обосновался, там и семью завел — что тут сделалось с мезантропом! Кланялся до земли, слезы ронял: «Батюшка-барин! Приехали, вспомнили о нас, грешных!»
Сегодня мезантроп снова ударился в воспоминания — рассказывал про покусанных им после революции большевиков.
— Уж и плевался я! Экая гадость эти ваши комиссары! А что было делать? Господа уехали, ни крови хорошей, чистой, ни магии не осталось. Да и у тебя кровь наполовину мужицкая…
Петр Иванович даже рассердился:
— Лопай что дают! Ишь, привередливый какой! Вот возьму осиновый кол, да…
Мезантроп, видно, чувствуя, что позволил себе лишнее, нахохлился и притих в углу, бросая на сторожа боязливые взгляды. А когда тот уходил, поклонился в ноги:
— Не серчай на старика, Петруша…
Утром, придя домой, Петр Иванович скоро управился с делами по хозяйству и, уже выпив ковшик браги — сам брагу ставил, и фляга на пятьдесят литров всегда стояла возле круглой голландской железной печки в комнате — собрался лечь вздремнуть.
«А ведь куда-то надо девать мезантропа, — зашевелилась беспокойная мысль. — Вот помру — у кого он будет кровь пить? Девчонки еще малы, а Володька слаб, он его высосет за один, за два раза — да и опасно, вдруг парень снова в уме повредится… А мезантроп, не дай Бог, опять одичает… Конечно, безобразничать ему не дадут, приедут из Министерства, да убьют его, пожалуй»…
Тут в дверь постучали. Петр Иванович открыл и уставился на стоящего в проеме парня. Высокий, плечистый, кудри русые, глаза синие…
— Антонин?! — а рука сама в крестном знаменьи вскинулась.
Вошедший вздрогнул, потом, пристально вглядевшись в побелевшее лицо хозяина, улыбнулся:
— Я его внук, Дэннис.
— И то правда, — с облегчением выдохнул Петр Иванович, — что ж это я, Антонин-то, поди, старик уже… Но ты в него пошел и лицом, и статью — один в один!
— Дед умер, — тихо ответил гость, — он очень хотел еще раз приехать, но… не успел.
— Царство Небесное, — Петр Иванович подошел к иконам, висящим в переднем углу, и перекрестился.
— Дед мне про вас рассказывал… Вы ведь Петр Иванович, да?
— Я самый… Так как, говоришь, тебя зовут?
— Дэннис. Дэннис Долохов…
— Денис, значит, по-нашему… Ну, заходи, садись, гостем будешь.
Этой весной Дэннис похоронил деда, погибшего в битве за Хогвартс, потом его самого арестовали, но вскоре выпустили — в организацию он вступил недавно, и никаких серьезных улик против него у Аврората не было. Он почти сразу же уехал к тетке в Германию, долго гостил там, и только в конце октября добрался до Москвы.
Дэннис никуда не торопился, поэтому решил сначала как следует посмотреть столицу.
— А кто ты, и откуда родом, и кем был при жизни? — спросил как-то Петр Иванович.
Мезантроп ответил:
— Был я оруженосцем великого государя, князя Влада Дракулы. В турецком плену отрекся от веры Христовой и господина своего предал, да турки меня все равно убили. Помер я в лютой злобе на весь свет, и не приняла меня земля, вернулась в тело неупокоенная душа. Только имя свое крещеное я не помню — забыл, как отрезало. Выбрался из могилы, и с тех пор скитался по свету. Где-то подольше заживусь, так народ коситься начинал — долго старик не помирает, стало быть, что-то нечисто… Ну, прикинусь мертвым, похоронят меня — а я опять из гроба встану да уйду куда подальше, а там все по новой… Так и мыкался. Правда, тоскливо под конец стало мне… С последнего места уже и уходить не захотел, думал, пусть прибьют или сожгут… Кровь мага мне потребна для спокойствия, да никто со мной по доброй воле не делился… Только батюшка Никита Романович меня, сироту, пожалел.
За двести с лишним лет мезантроп не только выучил русский язык, но и вовсе обрусел.
Мезантроп вообще любил вспоминать старые времена, и часто Петр Иванович проводил долгие ночи в беседе с ним. Впрочем, тот не считал Зайцева за настоящего хозяина. «Эх… вот барин-то был, не чета нынешним!» — вздыхал мезантроп, и непонятно было, кого он имеет в виду — Валерьяна Григорьевича, который осенью семнадцатого года покинул Долоховку навсегда, или его отца, полковника Григория Андреевича, погибшего в русско-японскую войну, а может быть, и вовсе — Никиту Романовича, гвардии майора, который, когда еще был молодым поручиком, привез мезантропа в Долоховку из турецкого похода.«При блаженной памяти государыне императрице Анне Иоанновне», — почтительно закатывая глаза, говорил тот.
«Экий ты старорежимный», — посмеивался Петр Иванович.
А уж когда года через три после войны объявился в Долоховке единокровный брат Зайцева, Антонин Долохов, сын Валерьяна Григорьевича, рожденный в законном браке — Валерьян после Гражданской за границей обосновался, там и семью завел — что тут сделалось с мезантропом! Кланялся до земли, слезы ронял: «Батюшка-барин! Приехали, вспомнили о нас, грешных!»
Сегодня мезантроп снова ударился в воспоминания — рассказывал про покусанных им после революции большевиков.
— Уж и плевался я! Экая гадость эти ваши комиссары! А что было делать? Господа уехали, ни крови хорошей, чистой, ни магии не осталось. Да и у тебя кровь наполовину мужицкая…
Петр Иванович даже рассердился:
— Лопай что дают! Ишь, привередливый какой! Вот возьму осиновый кол, да…
Мезантроп, видно, чувствуя, что позволил себе лишнее, нахохлился и притих в углу, бросая на сторожа боязливые взгляды. А когда тот уходил, поклонился в ноги:
— Не серчай на старика, Петруша…
Утром, придя домой, Петр Иванович скоро управился с делами по хозяйству и, уже выпив ковшик браги — сам брагу ставил, и фляга на пятьдесят литров всегда стояла возле круглой голландской железной печки в комнате — собрался лечь вздремнуть.
«А ведь куда-то надо девать мезантропа, — зашевелилась беспокойная мысль. — Вот помру — у кого он будет кровь пить? Девчонки еще малы, а Володька слаб, он его высосет за один, за два раза — да и опасно, вдруг парень снова в уме повредится… А мезантроп, не дай Бог, опять одичает… Конечно, безобразничать ему не дадут, приедут из Министерства, да убьют его, пожалуй»…
Тут в дверь постучали. Петр Иванович открыл и уставился на стоящего в проеме парня. Высокий, плечистый, кудри русые, глаза синие…
— Антонин?! — а рука сама в крестном знаменьи вскинулась.
Вошедший вздрогнул, потом, пристально вглядевшись в побелевшее лицо хозяина, улыбнулся:
— Я его внук, Дэннис.
— И то правда, — с облегчением выдохнул Петр Иванович, — что ж это я, Антонин-то, поди, старик уже… Но ты в него пошел и лицом, и статью — один в один!
— Дед умер, — тихо ответил гость, — он очень хотел еще раз приехать, но… не успел.
— Царство Небесное, — Петр Иванович подошел к иконам, висящим в переднем углу, и перекрестился.
— Дед мне про вас рассказывал… Вы ведь Петр Иванович, да?
— Я самый… Так как, говоришь, тебя зовут?
— Дэннис. Дэннис Долохов…
— Денис, значит, по-нашему… Ну, заходи, садись, гостем будешь.
Глава 2
Этой весной Дэннис похоронил деда, погибшего в битве за Хогвартс, потом его самого арестовали, но вскоре выпустили — в организацию он вступил недавно, и никаких серьезных улик против него у Аврората не было. Он почти сразу же уехал к тетке в Германию, долго гостил там, и только в конце октября добрался до Москвы.
Дэннис никуда не торопился, поэтому решил сначала как следует посмотреть столицу.
Страница 4 из 8
