Рэйф

Я лежал и слушал, как потрескивает тишина.

Дом, наверное, был очень стар. Мне почти не случилось повидать другие дома, кроме собственного, школы и нескольких больниц, но все они вели себя иначе. Они всего лишь укрывали людей от внешнего мира, не пряча их от него, и были бездушными коробками из бетона. Места, где можно жить, учиться или болеть, не более того.

Я же попал будто в какой-то излом, межвременье, межпространство, и мне казалось, если я протяну руку, почувствую, как дышат стены. Но я этого все же не делал — я понимал, что это иллюзия, воображение, нервы — да что угодно! — и знал, что от возбуждения я не могу уснуть.

И я лежал с открытыми глазами и слушал старый Дом.

Комната, в которой я оказался, была непохожа на то, что я видел… но видел я, если честно, так мало, что даже не обращал на это внимания. Пожалуй, было что-то общее с раздевалкой в спортивном зале, которую я тоже видел всего несколько раз, издали и мельком. Комната больше походила на склад, и, насколько я понял, здесь остались не самые ценные вещи. Все самое важное для себя ее обитатели забрали с собой, и что именно здесь действительно ценное, я не знал, но в этом хаосе до самого потолка мне чудился порядок, продуманный и даже логичный, иначе как вся эта рухлядь не падала мне на голову?

В моей собственной квартире старались создавать простор, из-за меня, конечно, но, так как сравнивать мне было не с чем, то оценил я это только сейчас.

Мне хотелось задать вопрос — в чем смысл кровати посередине, но куда больше меня беспокоило то, что завтра, возможно, меня сгонят из облюбованного угла, а может, и вовсе отправят куда-нибудь в новое место. Отец, прощаясь, объяснил, что здесь меньше всего народа и что я, по убеждению какого-то смурного дядьки, здесь приживусь лучше всего. Но, добавил отец, я всегда могу попроситься в другое место, потому что он этот вопрос со смурным дядькой уже обсудил.

Я уходить не хотел. Мне здесь нравилось — я мог здесь найти друзей. Нападок с их стороны я не особо боялся — какого черта, что делить с тем, кому не нашлось места там, за границами этих стен? Мне не нравилось быть одному, я от этого слишком устал.

Сколько я себя помню, мой мир только сжимался вокруг меня. От короткой улицы — от подъезда до удачно расположенной больницы, потом — до школы в квартале от дома, школы, в которую я почти не ходил, до, наконец, окна и стены дома напротив — с грязными, мутными окнами, в которых по ночам дразняще бликовали огни машин.

Напоминая, что я никогда не смогу этого сделать. Сесть за руль, надавить на педаль, да и, в общем, мир то и дело ненавязчиво и упорно доказывал, что мне — не судьба.

Когда я еще мог ходить… да, когда я еще кое-как мог, хотя и тогда прогнозы уже были очень печальными, и все равно до школы меня катал на коляске дедушка, а возле подъезда школы сухонькая техничка выдавала мне костыли… так вот, уже и тогда я не понимал, почему люди бегут от себя.

Урок физкультуры, на который девчонки особенно не стремились, с нетерпением ожидая того вожделенного возраста, с которого можно будет два раза в неделю, четыре недели в месяц, и так в течение всего года пудрить безразличному ко всему физруку мозги «этими самыми днями». Мальчишки, которых интересовал лишь футбол. Я ходил на уроки, глухо стуча костылями по резине спортивного зала, и представлял, что тоже бегаю вместе со всеми, просто ненадолго присел.

Математика. Меня никогда не вызывали к доске. Думаю, не стоит объяснять причину. Природоведение, уроки труда. Я присутствовал — а мир, невесело усмехаясь, стискивал меня кольцами обреченного диагноза.

Нет, ко мне относились ровно, даже заботились. И никто никогда не сказал мне ни слова — быть может, у других это было не так, но я не встречал от своих ровесников зла, а ребята постарше подхватывали на плечи и доносили до нужного кабинета. Все привыкли ко мне, и того презрительного, стыдного выражения, издевательской ухмылки от ребят я не видел. С этим я познакомился позже — и раньше, — а школа была для меня последним связующим с настоящей жизнью звеном.

Все равно я считал, что не так уж несчастен. Мир уплотнялся вокруг меня, а я продолжал представлять, что просто присел отдохнуть. Я взрослел, папины руки слабели, на руках меня уже никто не носил, да и дедушка не мог отвозить меня в школу, и я понимал, что «ограниченные возможности» — не мои, а мира вокруг. Мир, наверное, где-то стыдился своей ограниченности и переложил вину на меня.

Я видел, как мир — не тот, школьный, — другой, отторгает меня от себя. Мне как будто ставили преграды, барьеры, противотанковые ежи, только лишь для того, чтобы я не совался туда «на своей коляске». В школу я часто опаздывал, а потом мама обрадовала меня разрешением на домашнее обучение. С того дня моим миром стала стена надоевшего дома напротив.