Рэйф

Ко мне приходили домой, но все реже и реже — болел дедушка, тяжело, пахнуще, превращаясь в какое-то восковое нечто с сухими глазами, ему был нужен покой, а у одноклассников жизнь продолжалась, и постепенно обо мне все забыли. Дедушка все болел, а однажды я ждал медсестру — в коридоре, потому что единственное, куда я мог беспрепятственно выезжать, это был коридор, а она все не шла, и город был так сильно занесен снегом, что на проезжую часть двора под его тяжестью рухнуло старое дерево. Я слышал, как дедушка звал меня — но проехать к нему в комнату я не мог, а потом медсестра позвонила, и я долго корячился в коридоре, разворачивая коляску, неуклюже отпирал ей дверь… Потом она отвезла меня в мою комнату, морщась, закрыла меня, а в квартире появились какие-то люди. И были еще с неделю, не меньше, — не этот усталый участковый врач, а другие, как будто кому-то было нужно здесь их фальшивое присутствие. Мама потом сказала отцу, что никогда не видела большинство этих лицемерных рож.

Мне уже было двенадцать. Мои родители были еще довольно молоды и решили попробовать еще раз. Не то чтобы мне искали замену, просто я не оправдал надежд.

Комната, в которой жил дедушка, освободилась, я был не против. Мне всегда не хватало общения. Пусть я понимал, что никто не даст мне младенца, но я хотя бы слышал его бессвязную, славную речь, а еще это значило бы, что дома была бы и мама.

Я ждал этой замечательной новости день ото дня и начал много читать. Ну как много… брал книги с тех полок, до которых я мог дотянуться. Почему-то те книги, что были мне интересны, не попадались среди списков школьной программы, а все, что мне принесли за учебный год, я прочел еще до начала зимы. Когда пришла наша классная — забежала и даже не разделась в прихожей, — я попросил у нее, чтобы кто-нибудь мне принес из библиотеки учебники за следующий год, но все, а быть может, и сама наша классная, об этой просьбе забыли. И я запоем читал «Мушкетеров», «Отверженных», «Графа Монте-Кристо», «Сент-Ив», в отличие от моих одноклассников, теперь уже, наверное, окончательно бывших, не представляя себя ни одним из героев. Наверное, мне было еще и легче, потому что вершиной моих мечтаний была не палуба пиратского корабля, а всего лишь замызганная лестничная клетка…

Время шло, у родителей ничего не получалось. Я упросил отца достать мне учебники, когда книги кончились — не такая уж большая библиотека у нас была — и все, что в ней было, включая какой-то справочник по железным дорогам, я выучил почти наизусть. Когда я только оказался здесь заперт, мне казалось, что каждый день бесконечен, потом я привык к этому вялому времени. Утро — завтрак — туалетные мероприятия, пока отец не ушел на работу, — учеба, книги, иногда телевизор. Потом он сломался, а новый никто не купил, кроме дедушки его никто не смотрел. И окно, из которого я даже не видел прохожих, если не считать редких собачников и спешащих утром и вечером к остановке и обратно людей… Ни черта это время не ценится, если ты все равно что в тюрьме.

Я бы даже решился на короткий полет, если бы меня не смущал невысокий третий этаж. И высокие подоконники… И какое-то время я присматривался к ручкам окон, но пришел к позитивному выводу, что ну его на хрен. Мне казалось, что выход есть, что жизнь обязательно будет, другая, за стенами, может, когда я окончу школу и поступлю в институт. Как ни странно, я уверенно шел на медаль, и учиться мне нравилось. Будто знания были единственным, чем тот, внешний мир был готов поделиться со мной, и тот факт, что кто-то не принимает учебу, я отказывался признавать. Это было бесплатно, бесценно, увлекательно и победно.

И, когда мне было четырнадцать, на пороге квартиры появился очкастый пацан. Я смотрел на него с удивлением — он, по-видимому, даже еще и не брился, а был ведь намного старше меня.

С Эдгаром я занимался алгеброй и физикой. Он был усерден, старался понять мои объяснения, решал простенькие — для выпускного класса, всего-то, — задачки, а я, затаив дыхание, глупо хлопал глазами и понимал, чего я хотел бы добиться.

В конце концов, в институтах, по слухам, были хотя бы пандусы. И пусть я не смотрелся бы за кафедрой так эффектно, как любой… тот, кто был на ногах, мне нравилось объяснять математику.

Эдгар как-то спросил, почему я беру с него так мало денег. Я только пожал плечами — мне все равно некуда было тратить деньги. На самом же деле я удивился… и вечером задал вопрос родителям. И мне не очень понравился их ответ. Продавать свои знания так мне казалось кощунством.

Тогда и прозвучало впервые слово «интернат».

Не от родителей, от меня. Я сказал: «Я лучше буду помогать таким же, как я, в интернате… бесплатно».

Родители только переглянулись. А мне показалось, что в тот момент я переломил свою жизнь пополам.

И почему я раньше об этом не думал?

Родители кричали, что они — никогда! Что — что о них подумают люди.