Рэйф

А я на них злился — не потому, что они тайком продавали меня, а потому, что мне было стыдно за это перед усидчивым послушным Эдгаром, и я только надеялся, что он действительно хочет понять математику, а не учится лишь потому, что его родители заплатили мои за уроки…

Родители плакали, потому что — ну как! А как я им мог объяснить, что единственный человек, кроме них, посетивший меня не по рабочему делу, как классная или медсестра, был оплаченный Эдгар. Деньги за то, чтобы я не загнулся тут в одиночестве с книгами, с семи утра до семи вечера.

Но, как мне показалось, это были крокодиловы слезы. Потому что весной отец, почему-то смущаясь, сказал, что меня готовы взять в интернат. Наверное, потому, что их школе тоже нужны выпускники с золотыми медалями, хотя последнее я додумал сам.

И сегодня, собрав меня будто в последний путь, отец предложил присесть на дорожку. Он был внешне грустен, но воодушевлен.

Я на него за это не злился.

Они еще были молоды и продолжали пытаться. И я в это верил, наверное, больше, чем они сами.

Дом встретил нас тишиной — трехэтажное здание на отшибе микрорайона. Он был серый, невзрачный, такой же, наверное, как его обитатели. Но мне было без разницы — мое заточение кончилось. Мое заточение, в котором я уже опасался, что разучусь говорить. Дом был обнесен сеткой, и это меня удивило: неужели кто-то считает, что мы способны из него убежать? Я причислил себя к жильцам этого Дома, еще не зная, примет он меня или нет… не сами жильцы, Дом. Именно так, с большой буквы, как имя. И то, что мне предстоит испытание, я понял, как только оказался внутри.

Дом был очень похож на школу, в которой учился и я, с той только разницей, что здесь были еще и спальни. Но в остальном — такие же классы, разве что — меня катил не отец, а дюжий мужик, и при нем я не осмелился рассмеяться — я видел, что в классах пространства больше, как раз для таких, как я… Это уже была моя территория, хотел бы этого кто-то еще или нет. Ее специально сделали для меня. Здесь все, в этом Доме, было для меня — спальни, ванные, туалеты, столовая, все. Даже, наверное, спортзал, если он здесь тоже был. Но я решил, что, наверное, был, вряд ли здесь живут только колясочники. Здесь, конечно же, был другой, неизвестный мне и, возможно, пока не готовый принять меня мир, это я видел по стенам… по окнам, по людям, которые меня встретили. Оценивающе, хотя, казалось бы, одним больше, одним меньше, им-то точно не было смысла так на меня пялиться.

Мне сказали, что завтра или самое позднее послезавтра все вернутся сюда, и начнутся занятия. Смурной мужик — то ли сам директор, то ли завуч, то ли кто-то еще, я понятия не имел, есть ли здесь какие-то отличия от школы — определил меня в эту комнату с кроватью посередине, причем так спокойно, как будто она его не удивляла. Как будто вся эта складская странность так и должна была быть.

И мне это нравилось.

В какой-то момент мне надоело лежать, и я встал. Почему-то даже не удивился, словно так было положено и кем-то свыше предопределено. Двигаться мне было легко, и пусть ног я привычно не чувствовал, я все-таки шел. Сначала — за дверь, которая даже не скрипнула, потом — по коридору, освещенному странным неярким синим светом, исходящим от надписей на стенах. Надписи я видел и раньше, и мне показалось странным, что здесь стены — как летопись, как дневник, и все взрослые считают это настолько нормальным, что даже не закрашивают их — в Доме не пахло краской. В нем пахло так, как в школе первого сентября, я помнил этот запах, нежилой, чистый и одновременно немного затхлый, он быстро уходил, уже через пару дней, так должно было случиться и здесь, как мне обещали, завтра или послезавтра.

Я не стал подходить к надписям, точнее, я попытался, но как только я делал шаг, они блекли и исчезали, зато загорались другие и манили меня издалека. Двери впереди были открыты, но как только я проходил, обнаруживал, что это иллюзия, и, как я ни дергал за ручки — если их вообще находил, — двери не открывались. Но было светло, а быть может, я стал видеть в темноте.

Спускаться по лестнице было просто. Когда я дошел до площадки внизу, удивился, что это так несложно — ходить, и подумал, почему я не делал этого раньше.

На улице светила луна. И я не был уверен, что она светила в том мире-кольце, который меня отверг и который я с легким сердцем покинул, чтобы оказаться запертым здесь, но решил посмотреть на нее. Суперлуние, я знал, как это называется, хотя также знал, что никакого суперлуния в эту ночь не предвиделось.

Я не встретил ни одного человека, но, когда я подошел к входной двери, услышал чьи-то шаги и обернулся.

Я не понял, кто это, мужчина или женщина, парень или девушка, а быть может, глубокий старик. Он стоял у стены напротив и смотрел на меня, ничего не говоря.

— Привет, — растерявшись, сказал я. — Я не хотел тебе… вам… помешать.

Он молчал.