Рэйф

— И сбежать не пытался. Серьезно. Я сам хотел в интернат.

— Это место называется Домом, — сказал кто-то, и я снова не понял, кто это был.

— Хорошо, — я не стал спорить, — мне нравится это название. Он и есть Дом для тех, кто живет в нем, правда?

Кто-то кивнул.

— Ты здесь тоже живешь? — И снова кивок. — Я… я Марк.

— Новенький, — усмехнулся кто-то, но себя не назвал. — Ты знаешь, что больше не будешь Марком?

Я затряс головой.

— То есть?

— Тебе дадут прозвище. Марком ты останешься для Могильника. — Наверное, я должен был похолодеть, но страшно мне не было. — Для воспитателей. Для бумаг. А для Дома ты станешь кем-то еще. Тебе дадут прозвище.

— Пускай, — я пожал плечами. — Мне никто никогда не давал прозвищ. Прозвище — это что-то вроде принятия в этот Дом, так?

— Тебя могут принять не сразу. Или вообще не принять.

— Я никому не желаю зла, — признался я. — Я не знаю, за что меня можно возненавидеть.

— Здесь сложные люди, — просветил меня кто-то. Он отлепился от стены, подошел ко мне ближе. — Ты сказал, что хотел в интернат. Почему?

— Я чувствовал себя одиноким. — Говорить об этом так просто и без затей постороннему человеку (а человеку ли? Я видел, как мне казалось, что через него просвечивает стена) было легко. — Я сменил одиночество в четырех стенах на одиночество в четырех стенах. Даже если меня и не примут, то не убьют ведь.

— Кто знает, — протянул некто. Он стоял совсем рядом — плотная, осязаемая тень. Сгусток тени. Но я все равно не боялся. — Кто знает. В Доме свои хозяева.

— Я не хочу быть хозяином, — вздохнул я. — Я люблю математику. И знаешь… знаете, я был бы рад, если бы кто-нибудь научил меня играть в шахматы. Я привез их с собой. Дома я учился, по книге, но я точно так же учил и английский. Я не умею на нем говорить…

— Значит, ты ждешь от Дома только людей? — удивился некто.

— Ну да, — я разглядывал его, все пытаясь понять. — Вы… вы что, неживой?

— Я живой, — некто даже обиделся. — Если можно сказать так о том, кто живым никогда не был, но поверь, я живее, чем многие тут. А ты странный, пока-еще-Марк. Я бы дал тебе прозвище Математик. Тебе оно нравится?

Я немного подумал.

— Да.

— Никого не спрашивают о таком, — прищурился некто, хотя его глаз я не видел и не был вообще уверен, есть ли у него лицо. — Но и не всем выпадает возможность увидеть меня, хотя многие видят и то, что никогда не увидишь ты. Но я не уверен, что ты захочешь.

— Вы призрак? — вырвалось у меня. — Я не могу вас увидеть.

— Боишься?

— Нет, — честно сказал я. — Просто немного странно, вообще-то я в вас не верил.

— И собственным глазам?

— Но вы не дух, — меня уже понесло. — Рэйф? Вы… же плотный. И вы говорите. Вы сказали, что не были живым, это… иносказание? — вспомнил я нужное слово.

— Материализация. Ты тоже рэйф. То ли есть, то ли нет, но ты же не сомневался, что ты живой? А сколько людей, живших рядом с тобой, даже не подозревали о твоем существовании? Обо мне многие не подозревают, но, как видишь, я есть. Я даже передам, что тебе нравится прозвище Математик, а ты постарайся запомнить того, кто так тебя назовет.

— Это будете вы?

— Нет, твой крестный. Что совершенно не значит, что вы будете с ним близки, и даже не значит то, что он меня когда-нибудь видел.

— Тогда почему же я вижу вас? — задал я самый правильный наконец-то вопрос. — Потому, что я сам захотел сюда попасть? Потому, что я почему-то пошел? Я вообще-то колясочник…

— Потому, что ты захотел сюда сам, — объяснил мне — рэйф? Или дух? — Но встал на ноги и захотел выбраться. Ты, наверное, понял, что отсюда выхода нет. Разумеется, образно, — улыбнулся он, и я опять больше почувствовал, чем увидел его улыбку. — Позже поймешь. Или — можешь уйти, у тебя еще есть время. Или — возвращайся. Сейчас.

И за моей спиной открылась дверь наружу. Пахнуло ветром, свежестью, песчаной пылью от недалекой трассы, далеким городом и людьми, которые никогда не желали меня видеть и делали все, чтобы я никогда не попадался им на глаза.

Я протянул руку и закрыл дверь, а потом обернулся.

Никого не было.

Я пожал плечами и вернулся к себе. Стены уже не светились, и Дом не казался мне уже необжитым, утерявшим за лето тепло и голоса, и когда я подходил, я легко мог бы разобрать надписи, но я этого не делал. Просто вернулся в комнату и лег на кровать.

А потом я услышал далекий гудок и открыл глаза. Голоса, хлопнула дверь, Дом задышал.

В Дом возвращалась жизнь. И я ее не боялся.