Зверь и котята

Сколько лет с той весны прошло? Пятнадцать. Да, пятнадцать, если сейчас ему тридцать пять. Как же быстро летит время, когда ты занят, снова удивляется Луччи.

— Каши с тобой не сваришь, селёдка. Ай, каналья! — Гарсия злобно шипит, отдёрнув руку от упрямой птицы и бросая попытки пригладить той перья, и Хаттори довольно урчит, перебираясь к хозяину на локоть. — Жалко их.

— Кого?

— Да местных ихних! Бабы одни да дети. Мужчин ищи-свищи днём с фонарём.

— Справедливости в переломную эру были нужны те, кто держит оружие.

— В задницу такую справедливость! Болтаешь, как будто дозорный!

Подавившись смешком, Гарсия без особых угрызений совести забирает недопитую кружку и, облокотясь на стол, глотает кислое пиво; Луччи, абсолютно трезвый, скептически смотрит, как оно стекает по небритому рыжему подбородку на мятый ворот, и чешет голубю шейку.

— Кстати, о детках. — Контрабандист щурится, отставив кружку. — Там, я видал, пацан был в море на течении, рыбаку сети помогал чинить. Этакий… — он морщится, вертя пальцами у головы и ища слова, — на тебя больно уж похожий. Тёмненький этак, волосы такие же. Вьются, что лоза. Часом, не твоё потомство?

— А кто его знает. Чёрная кровь сильна.

Тепло не такой уж давней весны — два года прошло, а словно вчера было — на солнечном краю света, тёплой и жгучей, когда Луччи во второй раз случайно оказался на том острове, пока брали пресную воду, — да так и остался на неделю снова, до сих пор щекотно греется под кожей и зудит в покалеченных лопатках.

— Неужто, — сквозь пьяное добродушие сталью оголяется яд, — и впрямь не бывал?

У Луччи не вздрагивает ни один нерв на обветренном лице.

В жилах агента правительственной службы течёт силезийская кровь, тёмная и тяжкая, сильная, ртутью и соком агавы впитавшаяся — оттого, говорили в приюте, у тебя волосы кудрявые и кожа смуглая. А чья она — неизвестно: Луччи не знает ни матери, ни отца. Только и известно, что мать померла в стычке с бандитами, в разбитой деревушке, ещё не родив его толком — всю свою силу сыну подарила сверх меры, — и что фамилию — от хромого офицера дали, который нарядом подмоги командовал.

— Слухай ты, Робби, мы почти братьями стали. Может, давай-ка поможешь подогнать ещё партию? Не кипишуй, платье бабе своей с выручки достанешь…

— У меня никого нет.

— Э, не врёшь? Пацан-то тебе в дети в самый раз годится. Лет четырнадцать, не боле!

Рука удачно ложится на колено Гарсии — тот сидит уж слишком близко, — и шиган вонзается в плоть, продираясь сквозь сухожилия; контрабандист вскрикивает и тянется поглядеть под стол — но Луччи оказывается слишком близко и дышит в ухо, и Гарсия, вздрогнув, замирает.

— Тебе по-ка-за-лось, — мягко и душевно шепчет Луччи, щекотно выдыхая и почти касаясь губами уха, и ослабляет хватку.

Легко протрезвевший Гарсия, помедлив и нервно отпрянув, хмурится и исподлобья глядит на бывшего товарища.

— Кто ты такой, Роберт?

Луччи впервые за вечер безмятежно ухмыляется и расслабленно облокачивается на жёсткую деревянную спинку стула, небрежно отобрав пинту обратно и с оттяжкой допивая последние глотки.

— У меня свои тайны.

На землю мерно и медленно капает с колена вязкая тёмная кровь.

— Чёрт бы тебя трижды подрал, Роберт. Чёрный ты.

— И без тебя знаю, что предки у меня весёлые.

— Придурок. — Гарсия, зашипев, тяжело переваливается на здоровую ногу, дрожа, выпрямляется — и тут же вскрикивает. — Тс! Душа у тебя чёрная. Страшная.

— А может, у меня её нет.

Свернувшийся на белом песчанике ручной оцелот владельца, жилистый и жёлто-пёстрый, лениво приоткрывает янтарные глаза и, принюхавшись к запаху крови, устраивается поудобнее, обернувшись тонким длинным хвостом.

Луччи молча провожает прищуренным взглядом хромающего контрабандиста, механически потирая пальцами бородку — недолго смотрит, всего лишь пару секунд, — а потом, стукнув кружкой, свистит курносому мальчишке-официанту (это Пабло, племянник хозяина бара, и он живёт около ратуши с родителями и тремя сёстрами — счастье твоё, будешь жить долго: твой строптивый дядя недолго ерепенился, быстро согласился рассказать мне, кто из подпольщиков скрывается под кличкой Чайка), зевающему за выскобленной добела уличной стойкой.

— Малый! Подлей мне вашей бурды.

— В момент, синьоре! — звонко смеётся розовощёкий Пабло.

— Ху-у-ур-р, — помедлив немного, беззаботно отзывается Хаттори, перепархивая на спинку стула, и чистит-скоблит короткий сильный клюв об потрескавшуюся деревяшку.

— Видели небо, синьоре? — Мальчишка привычно ловко откручивает кран холодной бочки. — С юга затягивает. Вам бы в порт поспешить заранее!

— Знаю. Будет буря.

Луччи не улыбается.