Зверь и котята

Перепрыгнуть с крыши на третью, четвёртую, пятую, скатиться с ребра по обросшему серым мхом шиферу к водостоку, забраться в прохладный переулок, лечь на крышу утопающего в сочной зелени мезонина и выследить Гарсию — дело до скучного простое.

Заметив знакомую хромающую поступь и красно-пёстрый жилет, Луччи, подвязав щекотно кудрявые волосы получше, мгновенно собирается в тугую пружину и мягко прыгает в песок — а он на тёплом Сакраменто нежный, серо-белый и приятно колкий от мешанины битого ракушечника, и ботинки вечно забиты песком — право, сегодня стоило бы разуться и босиком ходить, — и идёт следом тихо, на звериный манер неслышно, слившись с собственной тенью.

Хаттори, умница, не мешается — спорхнул с плеча, кружит над крышами, смотрит за хозяином издалека.

Гарсия, опираясь на стену, тяжело дышит и сквозь зубы ругается на больное колено; Луччи, затаив дыхание, молча вжимается в бело-зелёную от извести и мха стену, не мигая и не сводя взгляда — в сумраке глаза видят чуть ли не лучше, чем при свете дня.

Контрабандист не успевает ни отскочить, ни замахнуться — агент ловко и уверенно заламывает его со спины, надавив острым коленом в поясницу, и чуть стискивает горло, давя пальцами на челюсть — так, что не повернуть головы.

— Ты угадал правильно, — уже не шепчет — негромко и спокойно говорит Луччи на ухо, держа пойманного крепко, как в железных тисках. — Право, жаль, что у тебя такая память на лица.

— Роберт? — Гарсия на секунду бросает попытки вырваться. — Ты про… Я же никому не расскажу. Отпусти, — почти жалобно просит схваченный, еле слышно из-за руки на горле, и под ладонью ощутимо вздрагивает кадык.

— Ну, — рука лезет с горла выше оттянуть челюсть, — я бы не был так уверен.

Пальцы пронзает короткая, но неприятная боль — надо же было забыть о тэккае, — и Луччи морщится.

— Пусти, сука! — Гарсия, абсолютно уже трезвый, упруго бьётся, пытаясь вывернуться из стальной хватки, и кусает руку. — Пусти меня, Роберт!

— О-ой ли?

Шиган — пятью пальцами сразу — бьёт метко, точно и коротко, вспарывая плоть и разрывая органы — отточенные действия, доведённые до сухой механики; но сейчас для Луччи этого слишком мало — ему не хочется убивать быстро, и он, снова чуть сильнее стиснув другой рукой жилистое горло — ровно так, чтобы не задушить, — мстительно раздирает печень ногтями, дурея от запаха крови.

— Кха! — давится хриплым вдохом задыхающийся Гарсия.

Почувствовав, как жертва перестаёт упираться и трепыхается всё слабее и тише, Луччи ослабляет хватку и медленно разжимает пальцы, позволяя умирающему осесть на песок.

Кровь всё вытекает и вытекает — конца ей нет — из обмякшего тела Гарсии, замершего в последних судорогах; контрабандист корчится в позе эмбриона, поджав дрожащие ноги и стиснув разодранную брюшину, — и пропитывает хрусткий под ботинками песок, растекается лужей.

Как же люди уязвимы, думает Луччи и, привычным жестом стряхивая с пальцев капли остывшей крови, наступает ногой на дрожащее под его ногами тело, вдавливая подбитый каблук в истерзанный живот — так, что умирающий, взвыв, выгибается дугой.

— Ничего личного, Гарсия, но любой зверь защищает своё потомство.

У Гарсии, задохнувшегося рваным дыханием, закатываются белки глаз, в последний раз блеснув жизнью на смуглом лице, — и Луччи ухмыляется.

Еле слышно колет под лопатку предгрозовой болью, и изувеченная больше двух десятков лет назад жилистая крепкая спина тихо начинает ныть. Привычно уже, как солёный артрит у моряков, — ничего, выспится он, а спина — та отболит своё понемногу, и всё забудется до другого раза.

Гарсия лежит перед ним на земле — мёртвый и обмякший, с лицом, искажённым болью. Гарсия, болтливый, опасный и любящий выпить Гарсия с чётками из красного дерева в правом кармане жилета, — первый человек, которого Роб Луччи убил не для дела, справедливости или чьей-то защиты, а лично.

И это ощущение совсем не похоже на прежние.

— Дурак, — равнодушно выносит вердикт Луччи, вылизывая окровавленную руку по-кошачьи, и, аккуратно переступив через тело, идёт к улице.

Там порт, там улочка, где он спал, свернувшись клубком, последние пару дней в ворохах плюща и каменной мяты, тайком, в тёплой мансарде; там свобода, дорога назад, прочь отсюда, и там море — пенное, предгрозовое и шумное, дышащее, и закат алой кровью умылся, — а небо морское распростёрлось, не видать ему края, и руки раскинуло, прибитое к безбрежному морю, воедино с ним слилось и пылает огнём.

Лесная кошка-онцилла, недовольно мяукнув, проворно убегает прочь с куском рыбьего хвоста в зубах, а привязанный на цепи поджарый чёрный пёс, рыча, лая и мечась в потрёпанном ошейнике, скалит клыки на пропахшего алкоголем, кровью и кошатиной чужака.