Фандом: Ориджиналы. У Арго Астала было много детей. И все его любили, восхищались, даже обожали. Но у Марии ГормЛэйт был только один сын, Мир, и ей совершенно не хотелось делить его любовь с мужем.
Добавить в моё избранное
11 мин, 23 сек 3233
Да и когда его волновало подобное? Он и первозданных чудовищ не считал особо важными — уж не важнее себя, это точно.
Когда герцогиня уже спускалась по лестнице, она услышала, как в музыкальной зале кто-то медленно играет на фортепиано простенькую песенку. Примерно такой сложности, чтобы её мог исполнить шестилетний ребёнок, с которым уже год как занимались музыкой. Что-то вроде астарнских маршей, которые она на дух не переносила. Больше них из музыки она не любила разве что застольные песни, что пелись на пирах её мужа. Мария ГормЛэйт больше любила органную музыку. Только разве кто-нибудь слушал её мнение на астарнских уровнях?
Ритм песенки, звучавшей из музыкальной, то и дело нарушался. Неопытные пальцы не раз нажимали не те клавиши, из-за чего слушать становилось едва возможно. Оттенков и штрихов тоже не было — громкость звуков была неровной, слабые доли часто звучали куда более резко, чем следовало. И только из-за того, что мелодия была довольно проста и незатейлива, герцогиня могла понять, какой сейчас счёт.
Раз-и… Запинка. Фальшивая нота. Два-и-три-и — всё в одну кучу, слишком быстро и смазанно. Четыре. Запинка. И-раз… И снова. И снова — фальшь. И Марии безумно захотелось подойти ближе, посмотреть, как играет её сын — теперь-то герцогиня в этом не сомневалась — и, наконец, начать считать вслух, если уж Мир без этого с ритмом не справлялся.
Дверь в зал оказалась приоткрыта, и Мария вошла, стараясь ступать как можно бесшумнее, хотя сама не знала, для чего именно. Чтобы не сбить настрой? Вряд ли… Это редко её останавливало. Здесь оказалось светлее, чем герцогиня ожидала — обычно портьеры были задёрнуты, потому что от солнца у неё начинала болеть голова, да и света от свечей всегда было достаточно. Когда-то на Увенке в музыкальном зале её дворца мог поместиться, наверное, целый оркестр. И, конечно же, люди, которым предстояло их слушать. Огромные комнаты, огромные потолки — всё, как любил Арго. На осколке подобный размах едва ли мог быть возможен. Впрочем, тем оно и лучше — герцогиня иногда казалась себе ничтожно маленькой на Увенке, и это её, если честно, не слишком-то радовало. Тут всё было несколько изящнее, тоньше, и, по правде говоря, Мария никогда раньше не любила место, где ей приходилось жить, столь сильно, как сейчас. На Увенке всё было не так — слишком жарко, слишком солнечно, слишком шумно. А ещё там приходилось встречаться с графиней Катриной не реже, чем раз в два-три дня.
Играл на фортепиано действительно Мир. Играл старательно, сосредоточенно, с вниманием — на какое только был способен — вглядываясь в ноты, а потом снова утыкаясь носом в клавиатуру. Не нужно смотреть на клавиши, сказала себе герцогиня. Нужно как можно скорее отучить его смотреть на клавиши, сказала себе герцогиня. Иначе это… Не совсем то, что необходимо.
Мира обычно было не подтащить к инструменту. Он постоянно вертелся, пытался заглянуть под крышку рояля, выковырять какую-нибудь клавишу, чтобы посмотреть, как всё работает, не мог и секунды усидеть на одном месте, и приводил в бешенство всех гувернёров, которых герцогиня ему выписывала, бесчисленными вопросами, а так же совершенным неумением слушать и сосредотачиваться. Но сейчас… Сейчас он даже почти не ёрзал. И совсем не отвлекался. Даже её не увидел, хотя обычно замечал сразу, словно почувствовав. Замечал, тут же соскакивал со стула, в одну секунду позабыв обо всех своих занятиях, и бросался, чтобы она поцеловала его в белокурую макушку.
Арго сидел за инструментом, а Мир у него на коленях. Не то чтобы Марии нравилось, что сын сидит боком, лишь наполовину развернувшись корпусом к клавиатуре, но то, что Мир сидел больше десяти секунд, не вертелся, не верещал, не пытался говорить о каких-то своих глупостях само по себе было удивительно. Возможно… дело было в марше? Герцогиня ненавидела астарнские марши, как что-то отвратительное, недостойное, слишком уж примитивное, но… Возможно, Миру они нравились? Если так, то это было неудивительно — он всё-таки был ребёнком своего отца. И похож на него больше, чем Марии хотелось бы.
— Поставь-ка третий палец на ми бемоль, — сказал Арго, и сын тут же нажал на клавишу. Только не на ту. — Ми бемоль несколько правее.
Герцогиня даже позавидовала умению мужа заниматься детьми. Впрочем… У него к моменту рождения Драхомира уже было много детей, с которыми он занимался, которых любил, которых учил тому, что сам знал. И это были его дети. Точнее — его кровные дети, потому что Мария всегда считала Мира своим сыном даже учитывая его происхождение. В конце концов, она не была виновата в том, что родить ей так и не удалось. Впрочем, роди она его сама — может, и понимала бы лучше? А делить сына с Арго герцогине иногда совсем не хотелось. Это её сын тоже, твердила она себе ночами, когда не могла уснуть. Это её сын в первую очередь, потому что это она не спала ночами, когда он плакал, потому что это она заботилась о нём, когда он болел, обнимала и целовала, когда он плакал, потому что это она проводила с ним в день больше времени, чем Арго, приезжая раз в неделю к ней на осколок.
Когда герцогиня уже спускалась по лестнице, она услышала, как в музыкальной зале кто-то медленно играет на фортепиано простенькую песенку. Примерно такой сложности, чтобы её мог исполнить шестилетний ребёнок, с которым уже год как занимались музыкой. Что-то вроде астарнских маршей, которые она на дух не переносила. Больше них из музыки она не любила разве что застольные песни, что пелись на пирах её мужа. Мария ГормЛэйт больше любила органную музыку. Только разве кто-нибудь слушал её мнение на астарнских уровнях?
Ритм песенки, звучавшей из музыкальной, то и дело нарушался. Неопытные пальцы не раз нажимали не те клавиши, из-за чего слушать становилось едва возможно. Оттенков и штрихов тоже не было — громкость звуков была неровной, слабые доли часто звучали куда более резко, чем следовало. И только из-за того, что мелодия была довольно проста и незатейлива, герцогиня могла понять, какой сейчас счёт.
Раз-и… Запинка. Фальшивая нота. Два-и-три-и — всё в одну кучу, слишком быстро и смазанно. Четыре. Запинка. И-раз… И снова. И снова — фальшь. И Марии безумно захотелось подойти ближе, посмотреть, как играет её сын — теперь-то герцогиня в этом не сомневалась — и, наконец, начать считать вслух, если уж Мир без этого с ритмом не справлялся.
Дверь в зал оказалась приоткрыта, и Мария вошла, стараясь ступать как можно бесшумнее, хотя сама не знала, для чего именно. Чтобы не сбить настрой? Вряд ли… Это редко её останавливало. Здесь оказалось светлее, чем герцогиня ожидала — обычно портьеры были задёрнуты, потому что от солнца у неё начинала болеть голова, да и света от свечей всегда было достаточно. Когда-то на Увенке в музыкальном зале её дворца мог поместиться, наверное, целый оркестр. И, конечно же, люди, которым предстояло их слушать. Огромные комнаты, огромные потолки — всё, как любил Арго. На осколке подобный размах едва ли мог быть возможен. Впрочем, тем оно и лучше — герцогиня иногда казалась себе ничтожно маленькой на Увенке, и это её, если честно, не слишком-то радовало. Тут всё было несколько изящнее, тоньше, и, по правде говоря, Мария никогда раньше не любила место, где ей приходилось жить, столь сильно, как сейчас. На Увенке всё было не так — слишком жарко, слишком солнечно, слишком шумно. А ещё там приходилось встречаться с графиней Катриной не реже, чем раз в два-три дня.
Играл на фортепиано действительно Мир. Играл старательно, сосредоточенно, с вниманием — на какое только был способен — вглядываясь в ноты, а потом снова утыкаясь носом в клавиатуру. Не нужно смотреть на клавиши, сказала себе герцогиня. Нужно как можно скорее отучить его смотреть на клавиши, сказала себе герцогиня. Иначе это… Не совсем то, что необходимо.
Мира обычно было не подтащить к инструменту. Он постоянно вертелся, пытался заглянуть под крышку рояля, выковырять какую-нибудь клавишу, чтобы посмотреть, как всё работает, не мог и секунды усидеть на одном месте, и приводил в бешенство всех гувернёров, которых герцогиня ему выписывала, бесчисленными вопросами, а так же совершенным неумением слушать и сосредотачиваться. Но сейчас… Сейчас он даже почти не ёрзал. И совсем не отвлекался. Даже её не увидел, хотя обычно замечал сразу, словно почувствовав. Замечал, тут же соскакивал со стула, в одну секунду позабыв обо всех своих занятиях, и бросался, чтобы она поцеловала его в белокурую макушку.
Арго сидел за инструментом, а Мир у него на коленях. Не то чтобы Марии нравилось, что сын сидит боком, лишь наполовину развернувшись корпусом к клавиатуре, но то, что Мир сидел больше десяти секунд, не вертелся, не верещал, не пытался говорить о каких-то своих глупостях само по себе было удивительно. Возможно… дело было в марше? Герцогиня ненавидела астарнские марши, как что-то отвратительное, недостойное, слишком уж примитивное, но… Возможно, Миру они нравились? Если так, то это было неудивительно — он всё-таки был ребёнком своего отца. И похож на него больше, чем Марии хотелось бы.
— Поставь-ка третий палец на ми бемоль, — сказал Арго, и сын тут же нажал на клавишу. Только не на ту. — Ми бемоль несколько правее.
Герцогиня даже позавидовала умению мужа заниматься детьми. Впрочем… У него к моменту рождения Драхомира уже было много детей, с которыми он занимался, которых любил, которых учил тому, что сам знал. И это были его дети. Точнее — его кровные дети, потому что Мария всегда считала Мира своим сыном даже учитывая его происхождение. В конце концов, она не была виновата в том, что родить ей так и не удалось. Впрочем, роди она его сама — может, и понимала бы лучше? А делить сына с Арго герцогине иногда совсем не хотелось. Это её сын тоже, твердила она себе ночами, когда не могла уснуть. Это её сын в первую очередь, потому что это она не спала ночами, когда он плакал, потому что это она заботилась о нём, когда он болел, обнимала и целовала, когда он плакал, потому что это она проводила с ним в день больше времени, чем Арго, приезжая раз в неделю к ней на осколок.
Страница 2 из 3
