Фандом: Гарри Поттер. Подаренный тобой медальон висит у меня на шее с самого дня рождения, сверкая в лучах утреннего солнца платиновым боком. Его свечение видишь только ты, потому что я всегда очень тщательно прячу его от посторонних глаз — мне не нужны вопросы.
Добавить в моё избранное
22 мин, 45 сек 11092
Я видела, как мои слова постепенно накрывают твое сознание, и как при этом меняется твое лицо.
— Не задавай вопрос, ответ на который тебе не понравится, Грейнджер.
Это был первый раз, когда я услышала эту фразу. Это был первый раз, когда я пожалела о сделанном выборе.
«Мы не друзья, Грейнджер», — мне следовало бы понять это еще тогда, когда ты сидел за моим столом и разбирал бумаги.
«Мы не друзья, Грейнджер», — мне следовало бы осознать это до того, как спать с тобой.
«Мы не друзья, Грейнджер», — мне следовало бы усвоить это, до того, как входить в твою жизнь.
До того, как впускать тебя в свою.
Мы никогда не говорили о будущем.
То есть — я не задавала вопросов, а ты не искал ответов. Это было очень удобно и просто — не говорить о том, о чем не хочешь говорить.
Гарри и Рон все реже мне писали, все чаще проводили время со своими женами и потихоньку забывали о существовании своей чересчур заумной подруги. Не мне их судить — у меня ни внешности, ни фигуры, ни обаяния. Так, парочка сотен томов в голове и отсутствие каких-либо стремлений.
Мы никогда не говорили о будущем, потому что оба знали — у нас его нет.
То есть — я считала, что тебе со временем надоест со мной возиться, и ты просто отдалишься, как отдалились они. Но то, что было причиной твоего молчания, даже мне в голову прийти не могло.
В твоей комнате сыро и холодно, совсем не так, как раньше.
Раньше — здесь был свет и краски. Теперь — лед и безликость.
Раньше это была моя любимая комната в поместье, место, где мне всегда было тепло и уютно. Место, в которое хотелось возвращаться. Место, в котором меня (как тогда мне хотелось думать) ждут. И пускай, на самом деле, ждала я, а ты только позволял скрашивать твое одиночество. Пускай я неслась к тебе, как угорелая, срываясь с места в карьер, пускай.
У меня была цель, у меня был смысл.
Теперь же, смотря на пустую раму над твоим камином, я думаю о том, что слишком долго жила в плену иллюзий.
Я совсем не помню, как это произошло.
Помню только, как в Святом Мунго на приеме колдомедик водил надо мной палочкой. Помню его «поздравляю, это мальчик!», помню, как неслась к ближайшему камину, чтобы скорее появиться в Малфой-мэноре. Помню, какой оглушительной тишиной встретила меня твоя комната. И холод помню, пробирающий до костей. И темноту такую, что хоть костры жги, хоть глаз выколи — все без толку.
Но вот как нашла тебя, лежащего на кровати, еще бледнее обычного, как трогала твои запястья, пытаясь нащупать пульс, как звала эльфов на помощь, как все застилала соленая пелена — не помню.
Очнулась в палате, так мерзко пахнущей лекарствами и антисептиком, и увидела Гарри, сидящего на стуле подле меня и крепко держащего за руку.
Очнулась в палате и поняла — пусто.
Не потому что болело или кровило, нет. Обезболивающие и кровеостанавливающие всегда верно делают свое дело. Поняла потому, что ощутила эту пустоту внутри себя.
Как ощущаешь затылком чужой взгляд. Как ощущаешь холодный ветерок босыми ступнями. Как ощущаешь пропасть, разверзнутую между двумя людьми.
Точно так же и я поняла — пусто.
Нет больше никакого во мне света и тепла.
Нет больше радостной тяжести, пускай тогда еще мнимой.
Некому больше говорить «поздравляю, это мальчик!» да и незачем.
Потому что «мальчика» тоже нет больше.
— Мисс Грейнджер, — кто-то настойчиво тянет меня за полы мантии. — Мисс Грейнджер, там опять Тони балуется!
Этим кем-то оказался Джон — славный малыш шести лет отроду. Еще один ребенок войны.
— Ох уж этот Тони, — делаю наигранно серьезный вид и беру мальчика за руку. — Пойдем, покажешь, что он снова натворил.
Джон ведет меня длинными коридорами, уверенно ступая по мрамору своими маленькими ножками — он давно перестал пугаться этого места, оно стало его домом.
— Вот! — мы останавливаемся перед входом в гостиную, и Джон отпускает мою руку. Он старается быть взрослым и ответственным, а этот образ никак не вяжется с прогулками за ручку с «мисс Гермионой».
То, что я вижу, открыв двери, давно перестало вызывать у меня ужас или отчаяние — лишь радость и совсем немножко грусть от того, что ты сам не можешь на это посмотреть. Вся большая комната завалена воздушными шарами, вперемешку с липкой пастилой и стекающим по стенам сахарным сиропом. У Тони снова случился выброс стихийной магии, он пока слишком мал, чтобы уметь ее контролировать, поэтому каждый всплеск его детского восторга сопровождается чем-то подобным.
Я нахожу среди этого бедлама белокурую головку нашкодившего ребенка и, наложив очищающее, поднимаю его на руки. Он хнычет, потому что думает, будто я стану его ругать, но я лишь прижимаю его к себе сильнее и начинаю укачивать.
— Не задавай вопрос, ответ на который тебе не понравится, Грейнджер.
Это был первый раз, когда я услышала эту фразу. Это был первый раз, когда я пожалела о сделанном выборе.
«Мы не друзья, Грейнджер», — мне следовало бы понять это еще тогда, когда ты сидел за моим столом и разбирал бумаги.
«Мы не друзья, Грейнджер», — мне следовало бы осознать это до того, как спать с тобой.
«Мы не друзья, Грейнджер», — мне следовало бы усвоить это, до того, как входить в твою жизнь.
До того, как впускать тебя в свою.
Мы никогда не говорили о будущем.
То есть — я не задавала вопросов, а ты не искал ответов. Это было очень удобно и просто — не говорить о том, о чем не хочешь говорить.
Гарри и Рон все реже мне писали, все чаще проводили время со своими женами и потихоньку забывали о существовании своей чересчур заумной подруги. Не мне их судить — у меня ни внешности, ни фигуры, ни обаяния. Так, парочка сотен томов в голове и отсутствие каких-либо стремлений.
Мы никогда не говорили о будущем, потому что оба знали — у нас его нет.
То есть — я считала, что тебе со временем надоест со мной возиться, и ты просто отдалишься, как отдалились они. Но то, что было причиной твоего молчания, даже мне в голову прийти не могло.
В твоей комнате сыро и холодно, совсем не так, как раньше.
Раньше — здесь был свет и краски. Теперь — лед и безликость.
Раньше это была моя любимая комната в поместье, место, где мне всегда было тепло и уютно. Место, в которое хотелось возвращаться. Место, в котором меня (как тогда мне хотелось думать) ждут. И пускай, на самом деле, ждала я, а ты только позволял скрашивать твое одиночество. Пускай я неслась к тебе, как угорелая, срываясь с места в карьер, пускай.
У меня была цель, у меня был смысл.
Теперь же, смотря на пустую раму над твоим камином, я думаю о том, что слишком долго жила в плену иллюзий.
Я совсем не помню, как это произошло.
Помню только, как в Святом Мунго на приеме колдомедик водил надо мной палочкой. Помню его «поздравляю, это мальчик!», помню, как неслась к ближайшему камину, чтобы скорее появиться в Малфой-мэноре. Помню, какой оглушительной тишиной встретила меня твоя комната. И холод помню, пробирающий до костей. И темноту такую, что хоть костры жги, хоть глаз выколи — все без толку.
Но вот как нашла тебя, лежащего на кровати, еще бледнее обычного, как трогала твои запястья, пытаясь нащупать пульс, как звала эльфов на помощь, как все застилала соленая пелена — не помню.
Очнулась в палате, так мерзко пахнущей лекарствами и антисептиком, и увидела Гарри, сидящего на стуле подле меня и крепко держащего за руку.
Очнулась в палате и поняла — пусто.
Не потому что болело или кровило, нет. Обезболивающие и кровеостанавливающие всегда верно делают свое дело. Поняла потому, что ощутила эту пустоту внутри себя.
Как ощущаешь затылком чужой взгляд. Как ощущаешь холодный ветерок босыми ступнями. Как ощущаешь пропасть, разверзнутую между двумя людьми.
Точно так же и я поняла — пусто.
Нет больше никакого во мне света и тепла.
Нет больше радостной тяжести, пускай тогда еще мнимой.
Некому больше говорить «поздравляю, это мальчик!» да и незачем.
Потому что «мальчика» тоже нет больше.
— Мисс Грейнджер, — кто-то настойчиво тянет меня за полы мантии. — Мисс Грейнджер, там опять Тони балуется!
Этим кем-то оказался Джон — славный малыш шести лет отроду. Еще один ребенок войны.
— Ох уж этот Тони, — делаю наигранно серьезный вид и беру мальчика за руку. — Пойдем, покажешь, что он снова натворил.
Джон ведет меня длинными коридорами, уверенно ступая по мрамору своими маленькими ножками — он давно перестал пугаться этого места, оно стало его домом.
— Вот! — мы останавливаемся перед входом в гостиную, и Джон отпускает мою руку. Он старается быть взрослым и ответственным, а этот образ никак не вяжется с прогулками за ручку с «мисс Гермионой».
То, что я вижу, открыв двери, давно перестало вызывать у меня ужас или отчаяние — лишь радость и совсем немножко грусть от того, что ты сам не можешь на это посмотреть. Вся большая комната завалена воздушными шарами, вперемешку с липкой пастилой и стекающим по стенам сахарным сиропом. У Тони снова случился выброс стихийной магии, он пока слишком мал, чтобы уметь ее контролировать, поэтому каждый всплеск его детского восторга сопровождается чем-то подобным.
Я нахожу среди этого бедлама белокурую головку нашкодившего ребенка и, наложив очищающее, поднимаю его на руки. Он хнычет, потому что думает, будто я стану его ругать, но я лишь прижимаю его к себе сильнее и начинаю укачивать.
Страница 4 из 7
