Фандом: Гарри Поттер. Подаренный тобой медальон висит у меня на шее с самого дня рождения, сверкая в лучах утреннего солнца платиновым боком. Его свечение видишь только ты, потому что я всегда очень тщательно прячу его от посторонних глаз — мне не нужны вопросы.
Добавить в моё избранное
22 мин, 45 сек 11093
Со временем плач ребенка затихает, и он мирно засыпает у меня на руках.
Тони еще не привык к новому дому, не привык к тому, что маггловский приют и магический — вещи разные. И никто не станет ругать его за случайно подожженные занавески или вышедший из строя шумный комбайн. Но я уже вижу, как доверчиво он льнет ко мне и как светятся радостью его голубые глазки, когда из моей палочки вырывается сноп разноцветных искр. Точно также светятся и другие десять пар глаз, когда я читаю им на ночь сказку и создаю иллюзию героев, пляшущих вокруг малышей.
Я вернулась в поместье только спустя год.
Только спустя год после твоей смерти я смогла заставить себя переступить порог Малфой-мэнора, но уже на правах хозяйки.
Двенадцать месяцев тщетных попыток убежать от самой себя и реальности, триста шестьдесят пять дней самообмана и боли, восемь тысяч семьсот шестьдесят часов удушающего молчания и скорби.
Я бы и дальше позволяла себе гробить свою жизнь, если бы не Гарри.
Однажды он просто зашел в мою комнату на площади Гриммо, сорвав дверь с петель, не потрудившись даже попробовать «Аллохомору». Он стоял в дверном проеме и смотрел на меня так, что внутри все сжималось от стыда и чувства вины.
— Ты не единственная, кто потерял все, — сказал он, положив на стол форму волонтера Святого Мунго. — Время уговоров и слез прошло, Гермиона. Мы достаточно потакали твоему горю, позволяя тебе в нем тонуть. Если ты не захочешь спастись — никто тебе не помощник.
Гарри смотрел на меня сурово и сосредоточенно, ища что-то в моем лице. Наверное, он нашел, что искал, потому что через пару секунд лицо его разгладилось, и он обнял меня, как обнимал раньше.
— Ты не одна, — говорил он мне куда-то в мои кудряшки. — Мы все любим тебя. Я люблю тебя, Гермиона.
И меня прорвало.
Я рыдала, захлебываясь собственными слезами, неспособная сказать и слова. Я плакала, размазывая соленую влагу по щекам, по его футболке, по рукам и шее. Я плакала час, а то и два — Гарри все сидел, держа меня в объятиях.
Я вспомнила, как заходилось мое сердце, когда целитель тепло мне улыбнулся. Вспомнила, с каким трепетом держала руку на животе, пока неслась по коридорам больницы. Вспомнила, как мечтала услышать эти слова из твоих уст, переступая решетку камина в твоей спальне.
Я вспомнила все, что так отчаянно хотела забыть.
Подаренный тобой медальон висит у меня на шее с самого дня рождения, сверкая в лучах утреннего солнца платиновым боком. Его свечение видел только ты, потому что я всегда очень тщательно прячу его от посторонних глаз — мне не нужны вопросы.
— Мисс Гйейнджей! Мисс Гйейнджей! — тоненький неокрепший девчачий голосок зовет меня из соседней комнаты. Я прячу медальон обратно под блузку и спешу на зов.
Когда я получила письмо от твоего поверенного, Драко, я была удивлена.
Он писал о том, что «завещание Драко Люциуса Малфоя вступает в силу с сегодняшнего числа данного месяца и содержит информацию, напрямую касающуюся госпожи Гермионы Джин Грейнджер, магглорожденной волшебницы, родившейся девятнадцатого сентября тысяча девятьсот семьдесят девятого года». Тогда я еще не знала, что ты оставишь мне все, что у тебя будет на тот момент — пара тысяч галлеонов, парочка фамильных драгоценностей и, Мерлин мне в помощь, поместье.
То, что ты оставил мне свое поместье, Драко, было таким же невероятным, как единорог, свободно разгуливающий по Косому переулку. Но я бы и в это тогда поверила бы охотней.
И вот, спустя год после твоей смерти, я возвращаюсь в Малфой-мэнор.
Он сам открывает мне двери и зажигает свечи, сам растапливает камины и открывает шторы, впускает меня в свои комнаты, не оказывая сопротивления. Я хожу по пустым залам и коридорам, прикасаюсь к золоченым рамам и тканным гобеленам, рассматриваю свое отражение в многочисленных зеркалах, обитых бархатом с инкрустированными камнями. Я нахожу портреты твоих родителей, твоего декана, твоих многочисленных родственников — все, кроме твоего.
Я поднимаюсь по лестнице на второй этаж, поворачиваю два раза направо и упираюсь в давно знакомую мне дверь. Даже тогда от нее веяло могильным холодом. Я стою, не в силах заставить себя просто толкнуть, как делала это сотни раз до этого. Сотни раз до.
— Мисс Гйенджей! — ко мне уже подбежала Альмара и смотрит на меня. Ее красивое и еще по-детски пухлое личико светится счастьем, которое испытывать могут лишь дети. — Смотрите, я нарисовала вас, мисс Гйенджей!
Она не выговаривает буквы «р» и«л», поэтому мое имя дается ей с большим трудом. Но Альмара способная и усидчивая, а это залог успеха в любом деле. Порой, когда я смотрю на нее, мне кажется, что вижу красивую версию себя в детстве.
— Здорово, Мара, очень красиво, — беру из пухленьких ручек девочки листок и рассматриваю с неподдельным интересом. — Сейчас пойдем и повесим его на нашу стену творчества, да?
Тони еще не привык к новому дому, не привык к тому, что маггловский приют и магический — вещи разные. И никто не станет ругать его за случайно подожженные занавески или вышедший из строя шумный комбайн. Но я уже вижу, как доверчиво он льнет ко мне и как светятся радостью его голубые глазки, когда из моей палочки вырывается сноп разноцветных искр. Точно также светятся и другие десять пар глаз, когда я читаю им на ночь сказку и создаю иллюзию героев, пляшущих вокруг малышей.
Я вернулась в поместье только спустя год.
Только спустя год после твоей смерти я смогла заставить себя переступить порог Малфой-мэнора, но уже на правах хозяйки.
Двенадцать месяцев тщетных попыток убежать от самой себя и реальности, триста шестьдесят пять дней самообмана и боли, восемь тысяч семьсот шестьдесят часов удушающего молчания и скорби.
Я бы и дальше позволяла себе гробить свою жизнь, если бы не Гарри.
Однажды он просто зашел в мою комнату на площади Гриммо, сорвав дверь с петель, не потрудившись даже попробовать «Аллохомору». Он стоял в дверном проеме и смотрел на меня так, что внутри все сжималось от стыда и чувства вины.
— Ты не единственная, кто потерял все, — сказал он, положив на стол форму волонтера Святого Мунго. — Время уговоров и слез прошло, Гермиона. Мы достаточно потакали твоему горю, позволяя тебе в нем тонуть. Если ты не захочешь спастись — никто тебе не помощник.
Гарри смотрел на меня сурово и сосредоточенно, ища что-то в моем лице. Наверное, он нашел, что искал, потому что через пару секунд лицо его разгладилось, и он обнял меня, как обнимал раньше.
— Ты не одна, — говорил он мне куда-то в мои кудряшки. — Мы все любим тебя. Я люблю тебя, Гермиона.
И меня прорвало.
Я рыдала, захлебываясь собственными слезами, неспособная сказать и слова. Я плакала, размазывая соленую влагу по щекам, по его футболке, по рукам и шее. Я плакала час, а то и два — Гарри все сидел, держа меня в объятиях.
Я вспомнила, как заходилось мое сердце, когда целитель тепло мне улыбнулся. Вспомнила, с каким трепетом держала руку на животе, пока неслась по коридорам больницы. Вспомнила, как мечтала услышать эти слова из твоих уст, переступая решетку камина в твоей спальне.
Я вспомнила все, что так отчаянно хотела забыть.
Подаренный тобой медальон висит у меня на шее с самого дня рождения, сверкая в лучах утреннего солнца платиновым боком. Его свечение видел только ты, потому что я всегда очень тщательно прячу его от посторонних глаз — мне не нужны вопросы.
— Мисс Гйейнджей! Мисс Гйейнджей! — тоненький неокрепший девчачий голосок зовет меня из соседней комнаты. Я прячу медальон обратно под блузку и спешу на зов.
Когда я получила письмо от твоего поверенного, Драко, я была удивлена.
Он писал о том, что «завещание Драко Люциуса Малфоя вступает в силу с сегодняшнего числа данного месяца и содержит информацию, напрямую касающуюся госпожи Гермионы Джин Грейнджер, магглорожденной волшебницы, родившейся девятнадцатого сентября тысяча девятьсот семьдесят девятого года». Тогда я еще не знала, что ты оставишь мне все, что у тебя будет на тот момент — пара тысяч галлеонов, парочка фамильных драгоценностей и, Мерлин мне в помощь, поместье.
То, что ты оставил мне свое поместье, Драко, было таким же невероятным, как единорог, свободно разгуливающий по Косому переулку. Но я бы и в это тогда поверила бы охотней.
И вот, спустя год после твоей смерти, я возвращаюсь в Малфой-мэнор.
Он сам открывает мне двери и зажигает свечи, сам растапливает камины и открывает шторы, впускает меня в свои комнаты, не оказывая сопротивления. Я хожу по пустым залам и коридорам, прикасаюсь к золоченым рамам и тканным гобеленам, рассматриваю свое отражение в многочисленных зеркалах, обитых бархатом с инкрустированными камнями. Я нахожу портреты твоих родителей, твоего декана, твоих многочисленных родственников — все, кроме твоего.
Я поднимаюсь по лестнице на второй этаж, поворачиваю два раза направо и упираюсь в давно знакомую мне дверь. Даже тогда от нее веяло могильным холодом. Я стою, не в силах заставить себя просто толкнуть, как делала это сотни раз до этого. Сотни раз до.
— Мисс Гйенджей! — ко мне уже подбежала Альмара и смотрит на меня. Ее красивое и еще по-детски пухлое личико светится счастьем, которое испытывать могут лишь дети. — Смотрите, я нарисовала вас, мисс Гйенджей!
Она не выговаривает буквы «р» и«л», поэтому мое имя дается ей с большим трудом. Но Альмара способная и усидчивая, а это залог успеха в любом деле. Порой, когда я смотрю на нее, мне кажется, что вижу красивую версию себя в детстве.
— Здорово, Мара, очень красиво, — беру из пухленьких ручек девочки листок и рассматриваю с неподдельным интересом. — Сейчас пойдем и повесим его на нашу стену творчества, да?
Страница 5 из 7
