Фандом: Шерлок Холмс и Доктор Ватсон. С того памятного дня, когда мы учили Майкрофта стрелять из револьвера, прошло несколько месяцев. Первая поездка Майкрофта в Марсель прошла благополучно, хотя и сильно ударила по нашим нервам.
Добавить в моё избранное
489 мин, 50 сек 18606
То есть он читал, на самом деле, только делал это очень быстро. Конечно, не все в его детских дневниках было так уж печально, он даже прочел вслух пару забавных записей, но, открыв новую тетрадь, брат вдруг помрачнел.
— Почитай сам, — сказал он, отдавая ее мне.
Я машинально взял тетрадь и взглянул на открытую страницу. Это была запись о моем первом посещении школы, когда я застал мальчика в лазарете… Я даже не знал, что Шерлок записал потом все это… Я посмотрел на брата. Он по-прежнему сидел рядом со мной на диване, губы его были плотно сжаты. Может быть, он прав, и не надо ему читать все подряд, там ведь наверняка много такого, о чем вспоминать совсем не хочется… Но мне было как-то не по себе от предложения читать чужой дневник. Пусть даже это дневник брата, и пусть я сам был участником многих событий, описанных в нем.
— Ты уверен, мой мальчик? Все-таки это личные дневники.
— Уверен. Только не переживай, пожалуйста. Я попрошу тебя дополнить эти записи своими воспоминаниями. Думаю, Джон имеет право знать.
Я кивнул. Что ж, это было правильно. Мы бы не смогли рассказать в подробностях — слишком тяжелые воспоминания, а Джон действительно был достоин нашего доверия и откровенности.
— Хорошо, дорогие мои. Я прочитаю сегодня ночью и допишу, что помню.
Увидев протестующий жест доктора, я добавил:
— Не сердитесь, Джон. Я все равно вряд ли засну.
— Давайте тогда наведем здесь порядок, — предложил Шерлок. — В бумаги мы не полезем, но твою методу ставить книги на полку я знаю, так что мы с Джоном займемся библиотекой, если ты не против?
— Не против, дорогие мои. А я пойду в кабинет с дневниками. Грею придется поработать без меня.
Я ушел в кабинет и погрузился в чтение. Опомнился я лишь тогда, когда Джон вошел ко мне с чашкой чая в руках.
После весенних событий, когда я приехал из Парижа искать Шерлока и мирить мальчиков, отношения между нами стали совсем теплыми, и меня не удивило, когда Джон подошел ко мне сзади и, поставив чай на стол, обнял за плечи и заглянул в лицо. Наверное, по мне видно было, что чтение не доставляет мне радости, потому что доктор вздохнул: «Попейте чаю, дорогой мой» — и погладил меня по голове, выходя.
Я читал дневники брата и вспоминал описанные в них события. Нет, не все это Шерлок захочет давать читать Джону. И вовсе не в недоверии дело…
Я понимал, что эти обрывочные записи, какими бы красноречивыми и печальными они ни были, не позволят Джону понять некоторые вещи, которые ему уже настало время узнать. Он кое-что слышал от меня и о нашем с Шерлоком отце, и о нашей матери, но я о многом умалчивал, а брат, скорее всего, просто проговаривался порой, впрочем, Джону больше могло сказать его упорное нежелание вспоминать детские и юношеские годы.
Наш отец отличался сложным нравом. Честно говоря, многие считали его самодуром. Он был вспыльчивым и несдержанным на язык человеком, но жену обожал, и только она и могла его успокоить и как-то смягчить. При нашей с Шерлоком маме отец становился шелковым и никогда не повышал голоса. Отца я любил, отчасти за то, что его любила мама, отчасти из-за нашего с ним сходства, да и просто потому, что это был мой отец. Сам он, могу сказать это определенно, тоже любил меня и очень мною гордился. Между нами никогда не было особой нежности — главным образом из-за моей нелюбви к прикосновениям. Исключения я делал только для мамы и порой для бабушки. Конечно, ребенку никуда не деться от досужего внимания нянек, но это я как-то пережил, потому что мама была тогда здорова и весела. Отец никогда не высмеивал мою привычку ласкаться к ней, даже когда в пять лет я уже был отправлен в школу и появлялся дома только на каникулах.
Незадолго до того, как я уехал учиться, мама произвела на свет мертвого младенца. Помню, когда она только носила его, я с любопытством посматривал на то, как все больше округлялся ее живот, и мне казалось, что она прячет под юбками большой мяч. Мама смеялась и говорила, что там прячется мой маленький брат и я смогу стать ему другом и заботиться о нем. Отец то ли в шутку, то ли всерьез возражал: мне будет некогда, учеба займет все время, а когда я вырасту, меня обязательно назначат премьер-министром.
Я переживал, что ребенок так и не смог появиться на свет. И за маму переживал. Врачи категорически запретили ей и думать о новой попытке, отец их полностью поддерживал и, вероятно, предпринял все доступные для того времени меры, чтобы супруга не забеременела вновь. Но мама так умоляла его, что отец в конце концов не выдержал. Я помню, что в то время, когда наша обожаемая королева прятала свое «интересное положение» под широким кринолином, мама решительно вернулась к моде времен регентства, благо уединенная жизнь в поместье позволяла ей не стесняться чужих глаз и не прятать живот. Мысли про мяч меня больше не посещали: конечно, знакомство с анатомическим атласом открыло мне глаза на многие вещи, но совершенно не шокировало.
— Почитай сам, — сказал он, отдавая ее мне.
Я машинально взял тетрадь и взглянул на открытую страницу. Это была запись о моем первом посещении школы, когда я застал мальчика в лазарете… Я даже не знал, что Шерлок записал потом все это… Я посмотрел на брата. Он по-прежнему сидел рядом со мной на диване, губы его были плотно сжаты. Может быть, он прав, и не надо ему читать все подряд, там ведь наверняка много такого, о чем вспоминать совсем не хочется… Но мне было как-то не по себе от предложения читать чужой дневник. Пусть даже это дневник брата, и пусть я сам был участником многих событий, описанных в нем.
— Ты уверен, мой мальчик? Все-таки это личные дневники.
— Уверен. Только не переживай, пожалуйста. Я попрошу тебя дополнить эти записи своими воспоминаниями. Думаю, Джон имеет право знать.
Я кивнул. Что ж, это было правильно. Мы бы не смогли рассказать в подробностях — слишком тяжелые воспоминания, а Джон действительно был достоин нашего доверия и откровенности.
— Хорошо, дорогие мои. Я прочитаю сегодня ночью и допишу, что помню.
Увидев протестующий жест доктора, я добавил:
— Не сердитесь, Джон. Я все равно вряд ли засну.
— Давайте тогда наведем здесь порядок, — предложил Шерлок. — В бумаги мы не полезем, но твою методу ставить книги на полку я знаю, так что мы с Джоном займемся библиотекой, если ты не против?
— Не против, дорогие мои. А я пойду в кабинет с дневниками. Грею придется поработать без меня.
Я ушел в кабинет и погрузился в чтение. Опомнился я лишь тогда, когда Джон вошел ко мне с чашкой чая в руках.
После весенних событий, когда я приехал из Парижа искать Шерлока и мирить мальчиков, отношения между нами стали совсем теплыми, и меня не удивило, когда Джон подошел ко мне сзади и, поставив чай на стол, обнял за плечи и заглянул в лицо. Наверное, по мне видно было, что чтение не доставляет мне радости, потому что доктор вздохнул: «Попейте чаю, дорогой мой» — и погладил меня по голове, выходя.
Я читал дневники брата и вспоминал описанные в них события. Нет, не все это Шерлок захочет давать читать Джону. И вовсе не в недоверии дело…
Я понимал, что эти обрывочные записи, какими бы красноречивыми и печальными они ни были, не позволят Джону понять некоторые вещи, которые ему уже настало время узнать. Он кое-что слышал от меня и о нашем с Шерлоком отце, и о нашей матери, но я о многом умалчивал, а брат, скорее всего, просто проговаривался порой, впрочем, Джону больше могло сказать его упорное нежелание вспоминать детские и юношеские годы.
Наш отец отличался сложным нравом. Честно говоря, многие считали его самодуром. Он был вспыльчивым и несдержанным на язык человеком, но жену обожал, и только она и могла его успокоить и как-то смягчить. При нашей с Шерлоком маме отец становился шелковым и никогда не повышал голоса. Отца я любил, отчасти за то, что его любила мама, отчасти из-за нашего с ним сходства, да и просто потому, что это был мой отец. Сам он, могу сказать это определенно, тоже любил меня и очень мною гордился. Между нами никогда не было особой нежности — главным образом из-за моей нелюбви к прикосновениям. Исключения я делал только для мамы и порой для бабушки. Конечно, ребенку никуда не деться от досужего внимания нянек, но это я как-то пережил, потому что мама была тогда здорова и весела. Отец никогда не высмеивал мою привычку ласкаться к ней, даже когда в пять лет я уже был отправлен в школу и появлялся дома только на каникулах.
Незадолго до того, как я уехал учиться, мама произвела на свет мертвого младенца. Помню, когда она только носила его, я с любопытством посматривал на то, как все больше округлялся ее живот, и мне казалось, что она прячет под юбками большой мяч. Мама смеялась и говорила, что там прячется мой маленький брат и я смогу стать ему другом и заботиться о нем. Отец то ли в шутку, то ли всерьез возражал: мне будет некогда, учеба займет все время, а когда я вырасту, меня обязательно назначат премьер-министром.
Я переживал, что ребенок так и не смог появиться на свет. И за маму переживал. Врачи категорически запретили ей и думать о новой попытке, отец их полностью поддерживал и, вероятно, предпринял все доступные для того времени меры, чтобы супруга не забеременела вновь. Но мама так умоляла его, что отец в конце концов не выдержал. Я помню, что в то время, когда наша обожаемая королева прятала свое «интересное положение» под широким кринолином, мама решительно вернулась к моде времен регентства, благо уединенная жизнь в поместье позволяла ей не стесняться чужих глаз и не прятать живот. Мысли про мяч меня больше не посещали: конечно, знакомство с анатомическим атласом открыло мне глаза на многие вещи, но совершенно не шокировало.
Страница 11 из 129
