1887 год

Судя по одежде, он не принадлежал к светилам (во всяком случае, я раньше ничего не слышал о нем), но отличался маниакальной чистоплотностью. У него была странная манера речи: короткие, будто рубленные фразы.

— Добегались, — констатировал он, посмотрев на пациента. — Может, все же госпиталь?

Уотсон, видимо, уже успел не один раз пообщаться с Андершо, потому что заговорил в том же стиле:

— Исключено. Тут.

Андершо хмыкнул, но, кажется, был готов к подобному ответу. Он подошел к окну и отдернул шторы, видимо, оценивая освещенность комнаты. Слава богу, день обещал быть солнечным.

— Ваша спальня? — спросил хирург, указывая на дверь.

— Моя, — ответил я. — Мы поменяемся на время.

— Угу… — Андершо без всяких церемоний открыл дверь и заглянул внутрь. — Готовьте помещения. Позовите квартирную хозяйку.

Я бросился к двери на лестницу.

— Миссис Хадсон!

— Бегу!

Краем глаза я успел заметить, что доктор приехал не один, а с фельдшером. Иначе кто бы затащил в прихожую складной операционный стол?

— Убрать, — указал доктор Андершо на ковер. — Отодвинуть к окну (это относилось к столу), кресла накрыть, стулья пока вынести, полы вымыть — камфарный спирт возьмете у моего ассистента, он подскажет пропорции. И это… — Андершо скривился, глядя на медвежью шкуру, — прочь отсюда!

У меня слегка отлегло от сердца, потому что хирург был явным фанатиком новейших веяний в медицине и стремился всячески избежать возможных инфекций.

Миссис Хадсон временно разместила доктора и фельдшера с их саквояжами у себя в гостиной, пока горничная скатывала и вытаскивала ковер, а потом закипела работа. Собственно, мое участие состояло в том, что я утащил по очереди все коробки, что опять скопились у меня в спальне, наверх, в кладовку. Отволок шкуру в спальню Джона и помог отодвинуть стол и накрыть кресла и бюро старыми, но чистыми простынями, которые наша прижимистая шотландка не желала выбрасывать, и я готов был признать, что ее причуды принесли пользу. Из квартиры миссис Хадсон позаимствовали узкий столик с ящичками и осквернили карболкой.

Когда гостиную подготовили, доктор вернулся. Горничная возилась с моей спальней, домывая в ней пол, а миссис Хадсон была уже наготове, чтобы перестелить постель.

Андершо решительно распахнул на Уотсоне халат и распорол ему брючину над больной ногой.

— Помогайте, — сказал он, посмотрев на меня.

Осторожно, насколько это было возможно, мы освободили Уотсона от брюк, затем и штанину кальсон постигла та же участь. Осмотр ноги получился недолгим, но, видимо, доктор узнал все, что хотел. Я, стоя поодаль, услышал что-то про онемение, приводящий канал и широкую медиальную мышцу. Уотсон давно уже рассказал мне, что в ноге у него застряла не пуля, которая ударилась о камень и отрикошетила, попав ему в ногу, а фрагмент ее металлической рубашки. За прошедшие годы осколок успел обрасти соединительной тканью, как предполагал Уотсон, и превратиться в сгусток, который тем не менее причинял неудобство. И вот теперь он сдвинулся и давил на нерв. Еще прозвучал вопрос о том, с какой именно стороны прилетела пуля. Доктор попросил мисисс Хадсон принести мыльный раствор, бритву Уотсона и его чистую ночную сорочку («Выберите покороче»), а также позвать фельдшера.

— Помогите переодеть пациента, — попросил, а точнее приказал мне Андершо.

Обычно я несколько нервно реагирую на подобный тон, а сейчас безропотно бросился к дивану. Как можно осторожнее мы с фельдшером освободили страдальца от остатков кальсон, рубашки и халата. Надели сорочку. Доктор тем временем взбивал пену помазком, наблюдая за нами.

— Будете брить ногу? — спросил я.

— Разумеется. Чем меньше на операционном поле лишней грязи, тем лучше для больного.

Андершо передал ступку фельдшеру, тот намылил Уотсону бедро и стал методично сбривать с него волосяной покров.

Фельдшер закончил брить, прикрыл Уотсона чистой простыней и отправился за складным столом и саквояжами. Пока он вносил все необходимое в комнату, беседа доктора и пациента неизбежно коснулась анестезии.

— Неразумно, крайне неразумно, — заявил Андершо.

— Никакого хлороформа, — заявил Уотсон уже в который раз, и тут меня как-то само собой качнуло в их сторону.

— Доктор, дайте мне две минуты, я его уговорю.

— Я пока подготовлюсь, — кивнул Андершо и вышел.

— И как же вы собираетесь меня уговаривать? — невесело усмехнулся Уотсон.

— Вы сказали мне, что хотите контролировать процесс, но у вас вряд ли это получится под морфием. Вам придется скорее контролировать себя, чтобы не сказать чего лишнего.

Я допускал, что когда-то в Афганистане Уотсону могли давать опиаты, но вряд ли он сам при этом был в полном сознании.