1887 год

И вряд ли ему повезло бы получить такое обезболивание в полевом госпитале, разве что в Пешеваре, но мог ли он, будучи больным тифом, отличить горячечный бред от воздействия наркотика?

— Я бы скорее предложил кокаин в качестве местного обезболивания, — сказал я.

— Нет! — вскричал Уотсон, и мне показалось, что я понял причину, отчего он отвергает хлороформ.

Я покосился на дверь, но Андершо, видимо, задержал фельдшера, чтобы он пока не мешал мне.

— Вы думаете, что, когда вас будут оперировать, я пойду утешаться наркотиками? Я этого не сделаю, Джон. Клянусь! — сказал я с горячностью.

Лицо Уотсона болезненно искривилось, он вздохнул и протянул руку.

— Наклонитесь, — попросил он.

Я наклонился, и он горячо поцеловал меня в губы.

— Ну что вы, дорогой мой, — пробормотал я, — все будет хорошо, вот увидите. Доктор кажется мне вполне квалифицированным.

— Ну, это у Андершо не отнять, — кивнул Уотсон. — Зовите его.

Сердце у меня замерло, а потом ухнуло где-то у горла.

Я вышел в коридор и чуть не столкнулся с фельдшером, который стоял на площадке лестницы с саквояжами в руках.

— Доктор Уотсон согласен на наркоз, — сказал я.

Фельдшер у Андершо был еще более лаконичен, чем его патрон. Он просто кивнул, передал мне саквояжи и пошел вниз за складным хирургическим столом.

Я вернулся в гостиную и водрузил саквояжи на наш обеденный стол, отодвинутый к окну, лишенный скатерти и тоже протертый все той же карболкой, чей запах еще, видимо, долго не выветрится из нашего жилища.

Раскладной стол вначале установили у дивана. Взявшись за края покрывала, мы осторожно переложили Уотсона, а потом так же осторожно, хотя и причинив вынужденную боль, вытащили покрывало из-под него. Стол вместе с пациентом передвинули к окну.

— Доктор, я могу присутствовать? — с неожиданной для себя самого робостью спросил я.

— А вы не грохнетесь в обморок?

— Нет, — мотнул я головой.

— Хм… У нас с собой фонарь с газовым баллоном. Подсветите. Снимите халат и наденьте чистую рубашку.

Я кивнул и собирался уже уйти наверх, в спальню Уотсона, куда перенес кое-какие необходимые вещи, в том числе и одежду, когда увидел, что фельдшер достает из саквояжа белые халаты для себя и доктора.

— О, я вижу, вы сторонник новейших веяний в медицине, сэр, — с уважением заметил я.

— У немцев и русских есть чему поучиться, — кивнул Андершо.

Я бросился наверх переодеваться. Подходя вновь к двери в гостиную, я успел перехватить у миссис Хадсон кастрюлю с горячей водой. На столе уже лежало несколько чистых простыней, одну из них фельдшер резал на длинные полосы.

— Это вам, — протянул он мне одну, — завяжите лицо.

Я повиновался. Стоял и смотрел, радуясь, что повязка скрывает мои трясущиеся губы. Я был совершенно уверен, что вид крови и вообще весь процесс операции не вызовет у меня дурноты, но я переживал за Уотсона. А тот лежал, пока что укрытый простыней, и терпеливо ждал. Фельдшер поставил на стул пульверизатор Листера, потом они с доктором переоделись, завязали лица и стали мыть руки.

— Вы встанете вот сюда, — сказал мне Андершо. — Старайтесь поменьше смотреть.

Предупреждение было нелишним, потому что мне предстояло стоять за плечом доктора, изображая Статую Свободы.

Фельдшер уже накрыл столик чистой тканью и занялся приготовлением инструментов. Загорелась спиртовка. Уотсон лежал головой к окну. Он посмотрел на меня и неожиданно подмигнул.

Я собрал всю волю в кулак и одобряюще кивнул. И вовремя. Фельдшер уже накладывал на нос Уотсона ткань, пропитанную хлороформом…

Саму операцию я помню плохо. Хотя в юности я изучал анатомию и даже бывал на демонстрациях в Бартсе, когда резали не только трупы, но и живых людей, я никогда не волновался. Вид крови меня совершенно не пугал, я видел трупы в таком виде, что впору описывать в книжонках за три пенни. Но одно дело анатомичка и безразличные тебе пациенты, на которых врачи оттачивают знания балбесов-студентов, и совсем другое — любимый тобой человек.

Однако, останься я за дверью, я бы, скорее всего, паниковал и рисковал действительно потерять сознание от страха за Джона. Сейчас же я приносил пользу, и это ощущение заставляло меня, стиснув зубы, держать фонарь именно в том положении, как велел мне доктор.

Через облако карболки, окутавшей стол, я видел, как Андершо делает надрез, и отвел взгляд. Я стал смотреть на лицо Уотсона. Слышал указания, которые Андершо отдает фельдшеру — о пинцетах, отсосе… Через запах карболки постепенно стал сочиться запах крови. Раздался тихий звук, похожий, как ни странно, на журчание воды, — это врач полез пальцами в рану. Фонарь в моей руке дрогнул.

— Поднимите выше! — рявкнул на меня Андершо, и я пришел в себя.

Еще несколько секунд, которые тянулись бесконечно долго.