1887 год

— Вот она! Пинцет!

Я медленно выдохнул и осторожно посмотрел вниз. Что ж, сосуды доктор не задел. Я быстро перевел взгляд на лицо Уотсона. Я ожидал услышать металлическое звяканье, но за годы осколок и впрямь оброс тканями тела.

— Промываем и шьем, — сказал Андершо. — Можете опустить фонарь, мистер Холмс. Хм… Фицрой, заберите.

Фельдшер почти вырвал фонарь из моих онемевших пальцев.

— Но, должен сказать, я впечатлен, — сказал доктор, зашивая рану.

Я только кивнул. Руки у меня тряслись, как у старого пьяницы.

— Нога восстановится? — хрипло спросил я.

— Увидим. Как только доктор Уотсон очнется. Но думаю, нерв мы не задели. Вашему другу вообще повезло, что в ногу попал всего лишь осколок, а не пуля. Ну все… Накладывайте повязку, Фицрой.

— Когда Уотсон проснется? — спросил я.

— Минут через пятнадцать должен проснуться. Сейчас Фицрой перевяжет рану, и мы перенесем вашего друга в спальню. Приоткройте там окно — пусть комната немного проветрится.

Я бросился в соседнюю комнату, приподнял раму и сам высунул голову наружу, тяжело дыша. Сделав несколько глубоких вдохов, я вернулся в гостиную.

— Коньяк, доктор?

— Не откажусь.

Вот и настал день, когда пригодился подарок Майкрофта — настоящий французский коньяк. Я наполнил бокалы и протянул один доктору. Фельдшер тем временем складывал инструменты.

— Ну, мы тут не очень напачкали, — усмехнулся Андершо, разглядывая гостиную.

Немного крови все же попало на пол, и горничной миссис Хадсон предстояло провести несколько неприятных минут, но все остальное было легко поправить.

Я старался не смотреть на часы. Мне казалось, что время течет слишком медленно. Андершо пару раз подходит к Уотсону, щупал его пульс и спокойно возвращался к креслу. Наконец со стороны операционного стола послышался шорох. Андершо тут же бросился к пациенту. Он похлопал Уотсона по щекам, приводя в себя. Сначала тот ни на что не реагировал, лицо его было красным, он часто моргал, слезы потоком лились из его глаз, пульс, по словам доктора, частил. Казалось, что перед ним проносится череда лиц, в которые он напряженно вглядывался, силясь узнать. Потом он резко закашлялся, повернулся, и его вырвало желчью на халат Андершо. Уотсон схватился за предплечье доктора и попытался встать.

— Лежите, лежите, коллега, все уже позади.

— Нос ужасно жжет. Ужасающе сладко пахнет подсолнухами, Холмс. Они повсюду, громадные как дом, нависают и раскрываются один за другим, — громко и неожиданно внятно произнес Уотсон.

— Да, коллега, а теперь в кровать, — Андершо утер ему рот салфеткой и уложил обратно на стол, кивая фельдшеру.

Довольно скоро Уотсон, слава богу, полностью пришел в себя, даже чуть раньше, чем мы ожидали, — уже лежа в проветренной спальне, где все еще попахивало карболкой и медью, но дышать было можно. Андершо, не слушая возражений, сделал ему укол морфия и оставил запас еще на две инъекции, хотя его пациент заявил, что морфий у него есть.

— Мое дело оставить, коллега. И не пренебрегайте обезболиванием.

Еще одно облегчение я испытал, когда выяснилось, что нервы в ноге не пострадали.

— Ну вот, старина, вы теперь будете молодец молодцом, — улыбнулся я.

Андершо велел звать его в случае чего, благо жил он относительно близко от нас, и сказал, что завтра приедет сделать перевязку и осмотреть больного.

Фицрой уже успел перетащить стол и саквояжи в экипаж и ждал патрона там. Я проводил доктора до двери, тепло попрощался с ним, но когда дверь закрылась, я прислонился к стене и закрыл глаза.

— Мистер Холмс, как доктор Уотсон? — услышал я голос миссис Хадсон.

— С ним все будет в порядке, — ответил я, посмотрев на нее.

— Пока доктора оперировали, пришла телеграмма из «Диогена», а еще мистер Грей прислал лимоны и написал, что они полезны после наркоза.

Я кивнул.

— Надо послать ответ. Что с Уотсоном все хорошо и заодно поблагодарить за заботу.

Миссис Хадсон вручила мне телеграмму. Грей сообщал, что он уведомил Майкрофта по своим каналам. Я поднялся наверх.

— Ну вот, дорогой, доктор уехал, — заговорил я, придвигая к кровати стул. — Завтра сделает вам перевязку. Как вы?

— Живой… вроде бы, — отозвался Уотсон, — нога не болит, но с головой что-то.

— Это естественно, — я взял его за руку. — Хлороформ, потом и морфий. Того гляди, подсолнухи запоют.

— Не надо… скорее уж заиграют на скрипке, — хрипло попытался засмеяться Уотсон. — Бедный, не представляю, как вы все это выдержали.

— Я бедный? Да я просто держал фонарь и смотрел на вас.

Уотсон вдруг тихонько захихикал.

— Да, понимаю, — кивнул я. — Выглядело это, должно быть, комично. Каланча с фонарем.

— Боже, как я люблю эту каланчу, — тон Уотсона вдруг резко сменился.