Фандом: Шерлок Холмс и Доктор Ватсон. С того памятного дня, когда мы учили Майкрофта стрелять из револьвера, прошло несколько месяцев. Первая поездка Майкрофта в Марсель прошла благополучно, хотя и сильно ударила по нашим нервам.
Добавить в моё избранное
489 мин, 50 сек 18617
Так вот, фельдшер был настолько удивлен, что сказал мне: «Боже, Холмс, я ожидал этого от кого угодно, но не от вас!» Он решил, что именно я накормил ребенка землей. Ну, я пожал плечами и хотел уйти, но мальчишка, наверное, понял, что я сейчас уйду, а ведь я съел этой гадости куда больше, чем он… так что он меня выдал, и мне пришлось тоже терпеть клизмы и трубки. А потом ночевать в лазарете — так мне стало плохо, потому что, ты ведь знаешь, я человек брезгливый, а выглядело это все… довольно противно.
Шерлок слушал, обняв меня за шею, и, я готов был поклясться, очень жалел меня в этот момент. Потом мы выпили чаю, перебрались на постель и погасили лампу. Брат никак не мог уснуть, хотя согрелся и расслабился. Были еще важные вещи, которые я хотел ему сказать, но их лучше было отложить до завтра. Однако кое-что я хотел донести до брата сейчас.
— Не слушай тех, кто говорит, что мужчины не плачут, мой мальчик. Плачут, когда им очень больно, когда у них горе. И в том, что ты так живо на все реагируешь, нет ничего плохого. Но нельзя плакать перед теми, кто получает от твоих слез удовольствие. От этого не будет облегчения, мой дорогой, только досада. Если тебе захочется заплакать, ты скажи себе: «Они моих слез не увидят. Но приедет Майкрофт, я расскажу ему и тогда поплачу, если захочу». Хорошо? И пиши мне, к примеру: «На этой неделе набралось столько-то минут на слезы». Потом постепенно все пройдет.
— Хорошо.
Шерлок погладил меня по голове. Конечно, я же без каши остался… Он пообещал мне, что будет спать, и пожелал спокойной ночи.
Он вскоре и правда уснул, слава богу, а ко мне сон не шел. Я вспоминал себя в школе, думал об отце. Ко мне, маленькому, в родительские воскресенья приезжала мама, а когда ее не стало, я был уже достаточно взрослым, к тому же в школе, очевидно, не нашлось людей до такой степени жестоких, чтобы издеваться над тем, кто только что похоронил мать. Но у Шерлока матери не было, как же я не подумал, что отец не сочтет нужным его навещать? Тем, к кому не приезжали родные, всегда приходилось тяжело, таких вечно травили и дразнили, желающих поиздеваться над слабыми хватало. Отец мог этого и не знать, ведь меня никогда не обижали. Мне не хотелось думать, что он был настолько равнодушен к младшему сыну, что сознательно отдал его на расправу. Он приехал, когда ему сообщили, что мальчик болен, и даже вызвал меня. Я очень, очень надеялся, что он хотел помочь.
Шерлок проснулся утром немного приободренным и чуть окрепшим. Он сам справился с завтраком, и до ланча мы разговаривали. Я рассказывал ему о колледже, он мне — о школе, но только хорошее. Некоторые занятия ему нравились, и, если бы не травля в классе, он бы уже добился первых успехов. После ланча брата потянуло в сон, и он расстроился, но я попросил его отдыхать спокойно и ни о чем не тревожиться: я пока осмотрюсь в школе.
Когда Шерлок уснул, я написал ему записку, что вернусь к четырем, сунул ее под подушку вместе с часами и вышел на улицу.
Из писем брата я знал, с кем он проживает в одной комнате. А вот для Уилсона, пинающего мяч на площадке за желтым корпусом, мое появление было полной неожиданностью — можно сказать, что у него в прямом смысле открылся от удивления рот. Впрочем, я давно знал Эда: он никогда не отличался быстротой реакции.
Уилсона поселили ко мне, когда я перешел в шестой. Мне всегда было трудно делить с кем-то комнату, но, сам будучи младшим, я жил с пареньком, которого во всем мире интересовал только греческий язык и немного история античности. В первый день он спросил, чем я увлекаюсь, услышал про математику, кивнул и тут же забыл о моем существовании. Не уверен, что за пять лет он выучил хотя бы мою фамилию — имя ему уж точно было неизвестно. Меня это устраивало. Моя помощь префекту состояла в основном в том, что я делал за него все письменные задания. Сам он был тихим, и представить его обижающим кого-то было невозможно. Его кровать стояла у стены и считалась лучшей в комнате, но вряд ли он задумывался об этом. Когда мой префект, закончив обучение, освободил место, я занял его на правах старшего, и после каникул на пороге возникло недоразумение по имени Уилсон. Мы жили в одной комнате четыре года, и когда я поступил в старшую школу в другом городе, то был уверен, что с Уилсоном больше никогда не встречусь. Я не стал бы искать его и сейчас, но парни, избившие Шерлока, учились с ним в одном классе.
— Холмс? Ты что тут делаешь?
— Ты только что назвал мою фамилию. Сложи два и два.
Я приготовился терпеливо ждать, пока завершится работа мысли, но, видимо, за время, что мы не виделись, Уилсон стал чуть сообразительнее. Уже через минуту до него дошло.
— Он что, твой брат?!
Вот теперь Уилсон испугался. Очевидно, расправа над новичком наделала в школе шума: черви-то были делом обычным, но избиение, после которого ребенок несколько дней лежит пластом… и, что ни говори, старший обязан был за мальчика заступиться.
Шерлок слушал, обняв меня за шею, и, я готов был поклясться, очень жалел меня в этот момент. Потом мы выпили чаю, перебрались на постель и погасили лампу. Брат никак не мог уснуть, хотя согрелся и расслабился. Были еще важные вещи, которые я хотел ему сказать, но их лучше было отложить до завтра. Однако кое-что я хотел донести до брата сейчас.
— Не слушай тех, кто говорит, что мужчины не плачут, мой мальчик. Плачут, когда им очень больно, когда у них горе. И в том, что ты так живо на все реагируешь, нет ничего плохого. Но нельзя плакать перед теми, кто получает от твоих слез удовольствие. От этого не будет облегчения, мой дорогой, только досада. Если тебе захочется заплакать, ты скажи себе: «Они моих слез не увидят. Но приедет Майкрофт, я расскажу ему и тогда поплачу, если захочу». Хорошо? И пиши мне, к примеру: «На этой неделе набралось столько-то минут на слезы». Потом постепенно все пройдет.
— Хорошо.
Шерлок погладил меня по голове. Конечно, я же без каши остался… Он пообещал мне, что будет спать, и пожелал спокойной ночи.
Он вскоре и правда уснул, слава богу, а ко мне сон не шел. Я вспоминал себя в школе, думал об отце. Ко мне, маленькому, в родительские воскресенья приезжала мама, а когда ее не стало, я был уже достаточно взрослым, к тому же в школе, очевидно, не нашлось людей до такой степени жестоких, чтобы издеваться над тем, кто только что похоронил мать. Но у Шерлока матери не было, как же я не подумал, что отец не сочтет нужным его навещать? Тем, к кому не приезжали родные, всегда приходилось тяжело, таких вечно травили и дразнили, желающих поиздеваться над слабыми хватало. Отец мог этого и не знать, ведь меня никогда не обижали. Мне не хотелось думать, что он был настолько равнодушен к младшему сыну, что сознательно отдал его на расправу. Он приехал, когда ему сообщили, что мальчик болен, и даже вызвал меня. Я очень, очень надеялся, что он хотел помочь.
Шерлок проснулся утром немного приободренным и чуть окрепшим. Он сам справился с завтраком, и до ланча мы разговаривали. Я рассказывал ему о колледже, он мне — о школе, но только хорошее. Некоторые занятия ему нравились, и, если бы не травля в классе, он бы уже добился первых успехов. После ланча брата потянуло в сон, и он расстроился, но я попросил его отдыхать спокойно и ни о чем не тревожиться: я пока осмотрюсь в школе.
Когда Шерлок уснул, я написал ему записку, что вернусь к четырем, сунул ее под подушку вместе с часами и вышел на улицу.
Из писем брата я знал, с кем он проживает в одной комнате. А вот для Уилсона, пинающего мяч на площадке за желтым корпусом, мое появление было полной неожиданностью — можно сказать, что у него в прямом смысле открылся от удивления рот. Впрочем, я давно знал Эда: он никогда не отличался быстротой реакции.
Уилсона поселили ко мне, когда я перешел в шестой. Мне всегда было трудно делить с кем-то комнату, но, сам будучи младшим, я жил с пареньком, которого во всем мире интересовал только греческий язык и немного история античности. В первый день он спросил, чем я увлекаюсь, услышал про математику, кивнул и тут же забыл о моем существовании. Не уверен, что за пять лет он выучил хотя бы мою фамилию — имя ему уж точно было неизвестно. Меня это устраивало. Моя помощь префекту состояла в основном в том, что я делал за него все письменные задания. Сам он был тихим, и представить его обижающим кого-то было невозможно. Его кровать стояла у стены и считалась лучшей в комнате, но вряд ли он задумывался об этом. Когда мой префект, закончив обучение, освободил место, я занял его на правах старшего, и после каникул на пороге возникло недоразумение по имени Уилсон. Мы жили в одной комнате четыре года, и когда я поступил в старшую школу в другом городе, то был уверен, что с Уилсоном больше никогда не встречусь. Я не стал бы искать его и сейчас, но парни, избившие Шерлока, учились с ним в одном классе.
— Холмс? Ты что тут делаешь?
— Ты только что назвал мою фамилию. Сложи два и два.
Я приготовился терпеливо ждать, пока завершится работа мысли, но, видимо, за время, что мы не виделись, Уилсон стал чуть сообразительнее. Уже через минуту до него дошло.
— Он что, твой брат?!
Вот теперь Уилсон испугался. Очевидно, расправа над новичком наделала в школе шума: черви-то были делом обычным, но избиение, после которого ребенок несколько дней лежит пластом… и, что ни говори, старший обязан был за мальчика заступиться.
Страница 21 из 129
