1887 год

Он даже успел облачиться в халат и выглядел таким уютным и домашним. В любом другом месте, почувствовав чье-то присутствие в комнате, я бы проснулся, но только не здесь.

— Ничего, утром тоже будут яйца, — пообещал Майкрофт.

Я тихо рассмеялся.

— Ты когда вообще ел последний раз, Шерлок?

— Утром и ел.

Милый мой, он вечно озабочен, что я умру с голода.

— Господи, как у тебя хорошо, — вздохнул я.

— Оставайся, угловая комната в твоем распоряжении.

Сон с меня тут же слетел.

— Ты не сердишься? — спросил я с беспокойством.

Хотя логичнее было бы спросить, не разочаровал ли я брата, но на такой вопрос у меня духа не хватило. Слишком уж я боялся услышать ответ.

— По какому поводу, мой мальчик? Я уже отнес туда твои чемоданы. Расскажешь, что случилось? — спросил Майкрофт, спокойно продолжая готовить мне поздний ужин.

— Не вижу смысла продолжать обучение, — ответил я небрежным тоном, мысленно проклиная себя на чем свет стоит. — Юристом я все равно не стану, а знаний законов у меня достаточно, чтобы использовать их в работе. При этом у меня не хватает времени на химию и изучение анатомии. Я прихватил с собой пару полезных писем — попробую пристроиться в лабораторию Бартса. Думаю, с такими рекомендациями мне разрешат там заниматься.

— Хорошо, — ответил Майкрофт.

Я беспомощно смотрел на его спину, а он все так же буднично, словно не содержал меня эти три года и не возлагал никаких надежд, следил по часам за временем варки яиц. Если Майкрофт не разочарован, то, возможно, он…

— Не обижайся, — попросил я.

Он повернулся и посмотрел на меня.

— Шерлок, я просто не хочу, чтобы ты считал, что я проявляю излишнее любопытство. Последние твои письма были достаточно… восторженными. С одной стороны, я рад, что ты приехал и мы можем обсудить кое-что лично. Но с другой — раз ты здесь с багажом и намерен бросить учебу, не дождавшись конца курса, значит, что-то изменилось. Будет странно, если я стану требовать от тебя объяснений. Я только надеюсь, ты понимаешь: если захочешь что-то рассказать мне, я тебя всегда выслушаю и помогу.

Он принялся собирать поднос, а я так и сидел на стуле, как приклеенный.

Мне так хотелось подойти к брату и обнять его, но это теперь было слишком тяжело сделать.

— Ах, — небрежно махнул я рукой. — У него есть невеста, и он собирается жениться, как только закончит университет и отец возьмет его на работу в свою адвокатскую контору.

— Идем-ка в гостиную.

Там Майкрофт усадил меня за стол, поставил передо мной тарелки и чашку, налил чаю.

— Поешь.

Забрал поднос и, обходя меня сзади, погладил по голове. Я замер и закусил губы.

Вернувшись из кухни, брат сел со мной рядом.

— Как ты думаешь, мой мальчик, сколько писем ты написал мне за девятнадцать лет?

— Не помню…

Я машинально посмотрел в сторону прихожей, но вспомнил, что мои чемоданы уже в комнате. В одном из них лежала та часть ответных писем, которые Майкрофт посылал мне в университет.

— Тысячу семьсот тридцать два письма.

Сколько? Следующей мыслью было: брат их считал?

— Нерегулярно же я писал, — попытался отшутиться. — Когда больше, когда меньше.

— С учетом каникул разной длины — достаточно регулярно. Почему я знаю точную цифру?

— Майкрофт…

— Да, я храню твои письма, Шерлок. Самые первые состояли из одной строчки, и буква R там была перевернута в обратную сторону. За все эти годы у меня не пропало ни одного письма. Но последние четыре закончили свое существование в этом камине. И я хочу тебе объяснить, почему я это сделал.

Я прекрасно понимал почему, но вел себя как влюбленный идиот, когда откровенничал на бумаге.

— Что бы ни произошло сейчас с тобой, — продолжал Майкрофт, — и как бы тебе ни было сейчас плохо, это пройдет. Но себя ты не изменишь. Люди разные, мой дорогой. И если ты не такой, как большинство, тебе придется трудно. Но тебе и без того никогда не было легко. Я твой брат, и я буду на твоей стороне всегда. Но вряд ли наше общество готово отнестись к некоторым вещам так же лояльно. Я прошу тебя, будь осторожнее, даже когда ты просто пишешь письмо мне. Мало ли кому оно может случайно попасть в руки…

Я кивнул:

— Знаю. Но мне не с кем было поговорить. Именно по той же причине.

— Он ведь не случайно поделился с тобой своими планами? Ты попытался объясниться с ним?

О да! Я пытался объясниться. Воспоминание об этом жгло обидой и стыдом.

— Брайан всерьез полагает, что наш поцелуй означал, так сказать, скрепление возвышенной дружбы, — хмыкнул я. — И это совершенно не то, что у Керринана и Дейвлтона. Он, конечно, джентльмен и будет молчать, но «там же такая мерзость».

Проклятая привычка — улыбаться, когда нервничаю.