Предок

Боль утихла, шаги лекаря и его голос пропали, но собственная спальня всё ещё кажется Валентину погружённой в тошнотворный туман. Он знает, что это должно пройти, и, стиснув зубы, пережидает тошноту. Какое счастье, что никто не видит, как Повелитель Волн корчится на слишком просторной для него одного кровати, — словно рыба, выброшенная на песок.

Никак не получается прилечь поудобнее, чтобы не тревожить рану, а время то застывает недвижимо, подобно вечным ледникам на вершинах гор, то течёт быстрым ручейком. Поэтому, когда Валентин в очередной раз отрывает голову от подушки и обводит глазами комнату, оказывается, что за окнами уже сгустился мрак.

Слуга приносит шандал со свечами, почтительно склонившись, подаёт чашку с маковой настойкой. Валентин не замечает, как он уходит, — это неважно, у себя дома можно не бояться, не озираться, он сам здесь хозяин, никакие Окделлы сюда не доберутся, здесь позволительно забыть про самозваного короля и даже про Алву в Багерлее можно забыть. Пока.

Маковая настойка притупляет чувства; комната, качнувшись, разом окунается в густую темноту, в которой тускло, как будто из-под воды, колышется пламя свечей на прикроватном столике.

Да ведь это и есть вода, вдруг понимает Валентин, наблюдая за бесполезным огнём через опущенные ресницы. Всё потонуло в воде: и его комната, и дом, и столица, всё погибло, так и должно быть… Поэтому он наслаждается, пока может, прохладой, которую дарят ему тугие потоки воды. Ведь лихорадка заставляла его то ёжиться под одеялами, то раскрываться от нестерпимого жара, но теперь всё хорошо.

В тёмных подводных глубинах исчезает сначала входная дверь, потом шкаф, потом… Когда Валентин снова открывает глаза, он не видит балдахина.

Принятая настойка успокаивает, делает сонным и безразличным, и Придду не страшно обращать взгляд в шёлковую переливающуюся темноту. Он же Повелитель Волн, и, будь в глубинах хоть кто-нибудь живой, он ничего ему не сделает.

Валентин неловко поворачивается на бок и наблюдает. Возможно, город давно погиб, затоплен, захлебнулся, и сейчас мимо столбиков, поддерживающих балдахин, должна проплыть стайка рыбок. Или спрут, медленно шевеля щупальцами, пересечёт то, что раньше было его, Валентина, спальней…

Закрыв глаза, Придд мысленно погружается во мрак и вздрагивает от холодного прикосновения к ноге. Морские гады уже добрались до него, ведь он так долго лежал неподвижно. Он приподнимается, но ничего не видит, только вода клубится в изножье кровати, то обретая, то теряя осмысленные очертания.

Ему не должно быть страшно. Не должно быть.

И Валентин пытается нашарить хоть покрывало, хоть простыню, чтобы как-нибудь закрыться. Пусть морские обитатели не тревожат его, ему нет до них дела, он болен, сгорает в лихорадке, и волны, пытаясь помочь своему Повелителю, захлёстывают его ложе…

Прикосновение повторяется; Валентин пытается поджать ноги, но это больно, и его щиколотки обвивает что-то, похожее на водоросли.

… Когда-то Джастин объяснял, почему нельзя плавать там, где много водорослей, но он же вовсе не плавал, вода пришла сама, накрыла с головой и принесла… нечто.

Валентин изворачивается, и на мгновение почти не дающие света, но и негаснущие свечи сверкают перед его глазами красными всполохами. Он тянет дрожащую руку к шнуру — где-то здесь должен быть шнур, — чтобы вызвать слугу, который прогонит того, кого не звали. Но шнура нет, а вокруг запястья вдруг оборачивается щупальце с присосками, точно такое, какие он видел в книге когда-то давно. И поверить в это нельзя, и не поверить — тоже.

Гербовое животное должно быть благосклонно к дворянину, предки которого выбрали его…

Брось, Валентин. В этих глубинах нет титулов и гербов, только ты и извивающаяся скользкая тварь, которая сейчас схватит тебя поудобнее и сожрёт.

Крик гаснет в воде.

Свечи равнодушно мерцают, свидетели творящегося ужаса.

Щупальца обхватывают колени, ныряют под живот, под задравшуюся рубашку, это должно быть стыдно, — но нет, просто страшно, и Валентин брыкается, бередит рану. Ему хочется жить, а не стать добычей этого существа, которое, может быть, он сам невольно позвал оттуда. Из глубин.

И почему девиз Приддов таков, что никто сразу и не заподозрит правды? Из глубин — это значит, что однажды за тобой придут оттуда, снизу, из темноты, из холодной воды, и утащат с собой. Если не будешь вести себя хорошо, если не будешь правильным, послушным, таким, каким надлежит быть Приддам. Так оно забрало Джастина, потом — родителей, которые тоже в чём-то провинились перед хранителем их рода. А теперь черёд Валентина. Что же он сделал не так?

Вода холодная, а щупальца — ещё холоднее.

Спрут обхватывает его, рубашка трещит, скользкое проходится по лопаткам, удерживает руки, и только огоньки неподалёку пока что не дают разуму окунуться в тёмную пучину, чтобы больше не вынырнуть.