Предок

Мягкость прикосновений ещё не сменилась смертоносным напором, но вода уже минует последнюю, неведомо как существовавшую преграду и жгучим потоком врывается в лёгкие.

Правильно. Он должен стать одним из них.

… чтобы когда-нибудь прийти за братьями.

И чудовище творит с ним страшное, постыдное, немыслимое, касается его в таких местах, которые при жизни Валентин не называл даже про себя. И не получается ни закрыться, ни свести бёдра; тело бьётся само, когда щупальце медленно входит в него, раздвигая туго сжатое отверстие. Ослабевшая повязка сползает, и вверх клубами плывёт красный дым — нет, не дым, это же кровь из раны смешивается с водой, солёное к солёному. Скоро она вытечет вся, и на её место придёт зелёная морская вода…

Спрут овладевает им неспешно, и Валентин чувствует его движения внутри себя, чувствует, как саднит растянутый вход и твёрдое, неумолимое постепенно проникает всё глубже, насилует, наслаждается ужасом оцепеневшего тела. Кричать бесполезно, да он уже и не кричит, только охает от каждого толчка и, кажется, что-то шепчет, умоляет отпустить, прекратить это, он верит, что чудовище послушается его, потому что это невозможно, невыносимо — терпеть такое унижение и такой страх. Ему кажется, что щупальце сейчас проткнёт его насквозь и вылезет изо рта, это случится совсем скоро, ведь вот оно шевелится внутри, чтобы протиснуться ещё глубже. Спрут крепче стискивает свою жертву, холодные кольца прикасаются к пока ещё живому телу с необычайным сладострастием, поглаживают, словно отвлекая от боли проникновения. Одно из щупалец осторожно, словно любопытствуя, трогает вялый член, который вздрагивает и начинает набухать.

Собственное тело кажется Валентину существующим отдельно от него самого. Это с телом, а не с ним происходят ужасные вещи, это тело выгибается в объятиях чудовища, трётся животом о постель, а он сам просто смотрит на это, ожидая завершения.

Но до конца ещё далеко.

Свечи вздрагивают, как от потока — воздуха ли, воды ли… здесь, в посмертии, нет ни того, ни другого, только кажется, что из темноты шагает тонкая и светлая фигура. Кто, зачем? Но лица не рассмотреть. Да и есть ли она или только мерещится?

Кончик щупальца нажимает Валентину на губы, заставляя приоткрыть рот, — ни увернуться, ни укусить, — гладит нёбо, язык, дёргается, твердея… И он лежит лицом в подушку, распяленный, насаженный, словно на кол, и ждёт, что ещё с ним сделают.

У пришедшего из глубин внимательные зелёные глаза. Он гибок и полностью обнажён, и отчётливо, как бывает только во сне, Валентин понимает, кто это и что сейчас произойдёт.

Назвать имя — заберёт навеки? Сделает своим спутником? Лучше, чем доставаться фамильному чудовищу.

Шёпот Унда — это журчание воды, шипение морской пены, тихий звон весенней капели. В нём нет слов, только смысл. Он успокаивает и забирает лишнее: память камнем исчезает в воде, и вода мгновенно залечивает раны. И нет Валентина Придда — есть потомок, один из череды бесчисленных потомков.

Тонкая рука щелчком отгоняет щупальце, которое Валентин так и не набрался смелости укусить, глаза сверкают ярче, чем свечи. Унд склоняется над ним, опирается коленом о кровать, и Валентин закрывает глаза со слипающимися от слёз ресницами, чтобы не видеть, как покачивается перед его лицом крепнущая плоть. Он не уверен, что выдержит такое, хотя знает, что нужно покориться, нельзя противиться божественному предку, который каким-то чудом вернулся и нашёл его. И если Унд считает, что сейчас нужно насилие, то пусть, лишь бы только не возвращался леденящий страх.

Он ждёт прикосновения к губам, но чувствует, как предок ласково перебирает пряди у него на затылке, словно уговаривая успокоиться, как помогает ему приподнять голову, а ещё — как от ставших вдруг мягкими движений обхватившего его чудовища его собственный член окончательно твердеет.

Тогда сил сопротивляться больше не остаётся, и Придд сдаётся быстро, покорно принимая в рот чужое естество. То ли жизнь, то ли смерть овладевает им; в ощущениях так странно чередуются холод и тепло, что он уже не знает, существует ещё или уже растворился в волнах, стал пеной морской, как та найери, которая полюбила смертного, но была им отвергнута. Боли больше нет, как нет и ощущения, что он совершает что-то недопустимое, это ведь не он, это с ним, да и не наслаждение это вовсе, а ритуал, который тоже не он придумал.

Унд толкается медленно, давая привыкнуть, и между толчками Валентин кое-как делает вдохи — странно, что они ещё нужны здесь, глубоко под водой. Член трётся о его язык и нёбо, великий предок жмурится и сладко вздыхает, покачивая бёдрами. Может, он даже не убьёт Валентина, когда насладится им и убедится, что его потомок не так плох.

Он не знает, сколько это длится, только вдруг щупальца крепко, до синяков, стискивают его, в нутро проливается холодная влага, вызывающая невольную дрожь, и кольца начинают расслабляться.