Предок

Унд крепко держит его за волосы, проталкивает пульсирующий член поглубже, несмотря на протестующий стон, и, запрокинув голову, изливается. Валентин знает, что не имеет права давиться или выплёвывать священное семя, и глотает вязкую горечь, несмотря на спазмы в горле. Он должен быть послушным своему прародителю, чтобы тому не захотелось извести своё потомство, ведь есть ещё Клаус и Питер, которые уж точно не успели провиниться перед Ундом за свою короткую жизнь.

А потом, несмотря на полные воспрявшего страха мысли, на холодную воду и скользкие, ещё не разжавшиеся объятия, Валентин чувствует, как у него внизу живота нарастает горячая волна, от которой нет спасения. Корчась в судорогах, он забрызгивает постель, и последнее, что он видит, прежде чем провалиться в окончательную черноту, — зелёные насмешливые глаза.

Свечи догорают на столике, рядом с шандалом — пустая чашка из-под настойки. Валентин приподнимается, ожидая обнаружить рядом спрута или Унда, но комната пуста, только тени колышутся по углам. И нет никаких волн, никаких призраков и чудовищ. Валентин судорожно осматривает свою рубашку: она совершенно цела и пропиталась потом, а не слизью. Только мокрое пятно на подоле напоминает о странном сне, во рту горечь от маковой настойки, да мысли тяжело ворочаются, будто залёгшие на дно морские гады.

Он стаскивает испакощенную рубашку и засыпает снова. И чей-то шёпот и плеск воды ему чудится. Конечно же, только чудится.