Тот человек

Лестрейд выбрал подходящее место у самой стены, стащил рюкзак и наконец сел. Голова трещала, спина почему-то снова начала нещадно болеть, и он определенно нуждался в том, чтобы передохнуть.

Почти тотчас же из-за угла выскочила собака, обтявкала его, но незлобно, а потом ткнулась носом в ногу, виляя хвостом. Собака была некрасивая, белая с черными пятнами, на коротких лапах и чересчур раскормленная, а может, беременная. Наверное, та самая, которую он слышал еще от коттеджа. Лестрейд сначала просто ласково трепал ее, потом сполз вниз и обхватил руками, вжался лбом в короткую мягкую шерсть.

— Видишь, друг, — горько сказал он, — не вышло из меня дрессировщика акул. Я даже кормить их не гожусь. Дисциплины и навыков не хватает.

Собака тявкнула, подтверждая — мол, да, не хватает, и принялась лизать его в лицо.

Тоска немного отступила, но не сдавалась. Майкрофт, конечно, был прав по всем фронтам. И чего он тогда, действительно, остался ждать его в Кельне? Приказ есть приказ. Но… раненых не бросают? Угу. Сидел и ждал в кафе, как приблудившаяся собака, которую две недели кормили туристы, а потом не смогли взять с собой. Сидел и ждал, как будто Холмс был сосредоточением его смысла жизни, началом и концом света, как будто других вариантов, кроме как дождаться, не существовало вообще. А в итоге, оказывается, едва всех не погубил. И если бы Клаус не пришел… Все правильно, он, Лестрейд, виноват. И с его инициативой — в точности, как с другими качествами: где-то она полезная, а тут может серьезно навредить. В секретных операциях не должно быть вариантов, здесь все должно быть выверено. Вот только Клаус пришел, потому что Холмс сказал ему, что Лестрейд будет ждать. А это значит… это значит, что изначально ошибку допустил Холмс. Не он, Лестрейд, а Холмс, предвидевший его поведение, на самом деле поставил под угрозу операцию.

А обвинил его. Конечно же. Начальство, что с него взять… Точнее, не начальство, а Холмс.

Тот самый, который в день знакомства угрожал ему на складе в доках. Зачем это было нужно, так и осталось непонятным. Холмс мог просто отдать приказ — позднее он именно так и делал, но в тот раз он предпочел не представиться и просто тупо сыпать угрозами. Был ноябрь, Лестрейда заставили сесть в машину у Скотланд-Ярда, когда он вышел на улицу покурить в одном костюме, и он нещадно мерз и отчаянно завидовал этому мерзавцу в дорогом пальто. Шерлок несколько дней спустя, когда Лестрейд вконец измучился и попросил о помощи, разумеется, все разъяснил, объяснил, что это была проверка. Лестрейд проверку не прошел. Неважно, что там думал Холмс, которого он почти послал. Почти — потому что, хотя и держал лицо изо всех сил, испугался до усрачки и, как полный придурок, пытался быть вежливым, даже отказывая, как будто это могло иметь значение для подобных уродов. Но и после того, как Шерлок раскрыл ему личность своего братца, Лестрейду снились кошмары, в которых Холмс играл не последнюю роль. Сны, в которых похищали и насиловали, большей частью Элизабет, но иногда и его самого.

— Вы мне угрожаете?

— Ну что вы, как можно, дорогой мой инспектор? Просто предупреждаю. Предупреждаю.

Страх вскоре прошел, переродившись в ненависть. Вот как такого человека можно было не ненавидеть? К чему была вся эта демонстрация власти, если к тому моменту Лестрейд и так заботился о Шерлоке как мог? Впрочем, с кем-то, заинтересованным или привязавшимся меньше, чем он, это, наверное, срабатывало. И Холмсу было так проще. Он получал желаемое кратчайшим путем с наименьшими затратами. Неужели еще ему было сидеть высчитывать, к кому из этих мелких сошек применять какой подход?

И, по сути, ничего плохого Холмс не хотел. Просто он Холмс, а они общаются с людьми в своей извращенной манере. Это как с больной головой. Мог бы сказать, но вместо этого вокруг одного маленького факта навертел всего. Как будто если бы сказал, он, Лестрейд, счел бы это неважным. Вот и сейчас — Холмс мог бы просто приказать ему уйти, а вместо этого устроил целый цирк, зачем-то убеждал его. Или себя?

Покинув деревню, Лестрейд минут через двадцать вышел к знакомой трассе, только несколько правее, чем днем. Согласно карте, следовало повернуть вправо, идти вверх, потом опять вправо. Конечно, он так и сделает. Только не сейчас. Лестрейд пересек трассу, свернул влево и в уже знакомом месте по одной из примеченных днем тропинок спустился к морю. По счастью, здесь не было ни пляжа, ни стихийного туристического лагеря. Только камни, луна и вода. На море был полный штиль. Лестрейд стащил штиблеты, опустился на ближайший валун и сунул саднящие ступни в воду. Температура ее была на грани — уже не теплая, но еще и не холодная. Должно быть, за вечерние часы море успело немного остыть. А вот воздух оставался достаточно теплым, и контраст этот был приятен.

Лестрейд посидел так минут пять. Головная боль поутихла, но сосредоточиться все равно не получалось.