Тот человек

Слишком много было непонятного, и каждая неизвестная деталь хотела быть обдуманной в первую очередь, вылезала вперед, расталкивая подружек, словно обезумевшая красотка на распродаже. Но и подружки, не менее безумные, бросались к прилавкам вместе с ней.

Наконец он оставил бесполезную затею, скинул пропотевшие шмотки и вошел в воду, стараясь припомнить, слышал ли что-нибудь про акул в Провансе. Дно здесь было каменистое и неудобное, он тут же ушиб палец и сразу после этого ухнул с головой. Выплыл, отплевываясь, отфыркиваясь, и несколько минут плыл вдоль берега, чувствуя себя если и не счастливым, то уж взбодрившимся точно. Он любил море, море любило его, здесь все было просто и ни о чем не надо было гадать.

В рюкзаке отыскались чистые шорты и рубашка. Лестрейд вытащил булку с сыром, не хватало только пива, но и так было хорошо. Холмс многое теряет, уже одним тем, что его тут нет. Вернуться бы сейчас, вытряхнуть мерзавца из постели и окунуть. Но, конечно, это неосуществимо. Пока неосуществимо.

Потому что все с самого начала пошло неправильно. Ублюдочно — было бы точнее. Не с Кельна, а, конечно, с первого дня. И все же иногда Холмс был меньшим ублюдком. Как в самолете тогда, когда позволил сжимать свою ладонь. Или когда они стояли на вершине холма.

Сейчас он не знал, что испытывает к этому человеку, да и не это было важным. Важнее было понять, что делать. Он получил конкретный и очень обстоятельный приказ… А еще Холмс впервые назвал его по имени. Не случайно оговорившись, а целых два раза. И сказал: «Если я выберусь». И там, в Лондоне, тоже говорил «вы вернетесь», но ничего не говорил о себе. А еще он выставил его, Лестрейда, под кучей разных предлогов. Надуманных предлогов. И если вспомнить Кельн — ведь он еще не успел накосячить, а Холмс уже хотел от него избавиться. Так Клаус сказал. Но что бы это значило? Неужели он нужен был Холмсу только для того, чтобы долететь с ним до Германии? Но какой в этом тогда смысл? По сути, на каждом этапе Холмс справлялся сам. Он, Лестрейд, везде был довеском, и вдруг в Кельне этот довесок стал особенно бесполезным. Неужели Холмс так оскорбился из-за происшествия в самолете? Но он политик, его решения стократно взвешиваются, эмоциям в них не место. Тем более что Лестрейд извинился. Хотя Холмс, конечно, по этому поводу ни слова не сказал. Но ведь никаких недоразумений подобного рода больше не возникало. Наоборот, он действительно был полезен — и с перевязками, и как бы Холмс добрался без него до Прованса с одной рукой?

А сколько еще вопросов, на которые хотелось бы получить ответ… И вот это, например — Холмс говорил о том, что под пытками Лестрейд сдал бы его, однако прогнал, тем самым подвергая риску себя, и всех, и все свои наиважнейшие наигосударственнейшие операции. Или Холмс тоже вознамерился покинуть Прованс уже завтра, только решил выспаться перед путешествием? Может, потому и выгнал, что не хочет, чтобы Лестрейд знал, куда он отправится? Что ж, почему бы и это не прояснить вместе со всем остальным? Если Холмс действительно собрался дальше по каким-то основательным причинам, значит, он, Лестрейд, уйдет. И проблемы тут никакой нет. Но если это не так…

Как там сказал Клаус? «… Если Майк достанет тебя, все равно дай ему еще один шанс».

Лестрейд закинул рюкзак на спину и под оглушительное стрекотание цикад отправился обратно к коттеджу. Непрофессионализм непрофессионализмом, но, каким бы он ни был неуклюжим, пока что самое лучшее его место с точки зрения безопасности Холмса — рядом с Холмсом, и он не собирается оставлять его без ооочень серьезных причин.

Глава 16

Когда Лестрейд подошел к дому, уже начало светать. Решив не будить Холмса, ну, по крайней мере, не сейчас, он вытащил свитер и, подстелив его, уселся на крыльце и оперся на рюкзак. И сам не заметил, как уснул.

Проснулся он от звука шагов по выстланной гравием дорожке. Лестрейд непонимающе оглянулся и увидел мужчину лет сорока, очень симпатичного, темноглазого. Каштановые волосы непокорными волнами падали на плечи. Футболка его была мокрой, а в руке он держал незажженную сигарету.

— Привет, — заговорил мужчина на плохом французском. — Извините, что так вчера получилось. Мы понятия не имели, что вы там. Честно говоря, трудно привыкнуть, что мы здесь не одни. Мы приезжаем сюда уже в третий раз, живем подолгу, и во второй половине еще никогда никого не было. Простите?

Лестрейд не сразу сообразил, о чем это он. Потом понял — они обнаружили, что он был в сарае. Незнакомец улыбался так солнечно, что ему, наверное, можно было простить все что угодно, даже убийство, не то что публичный трах. Из-за такой улыбки недолго и с ума сойти.

— Да пустяки, — отозвался Лестрейд. — Все в порядке.

Незнакомец протянул руку:

— Эстебан.

— Тома. Но вообще-то все зовут меня Жожо.

Эстебан кивнул на рюкзак:

— Поссорились?

— Да нет.