Тот человек

Лестрейд притворился, что ничего не заметил.

— И? — спросил он.

— Ну, я выдержал несколько дней, — улыбнулся Эстебан. В его голосе слышалось нескрываемое облегчение. — Потом приперся по нахалке обратно. Сначала вообще-то слонялся вокруг конторы, смотрел на окна. Все должны были уже уйти домой, но почему-то задерживались. А я просто понял, что если сейчас не войду туда, если не буду больше видеть Хоакина, работать с ним, то умру. И вошел, — он издал смешок.

— И… что было?

— Ой, было. И это не из разряда «был гнев, но для меня полезный». Минутами я думал, что он меня вообще убьет. А я просто сказал «хочу работать здесь, с тобой, потому что скучал по тебе». Потом я добился собрания. Он-то был уверен, что все проголосуют против, так как на самом деле он хозяин и его решения никто никогда не оспаривал, а если оспаривал, то это же Ги… Хоакин, он кого угодно уговорит. Но я, видимо, тоже кое-чему у него научился. Уговаривал каждого по отдельности прямо при нем, и они сдавались один за другим. Я иногда потом думал, что сам Бог в этот момент вкладывал в меня слова. Я никогда не был в таком ударе в суде, как тут, когда пришлось защищать то, что я чувствовал. Сначала он был против меня, конечно. Только я уже понял, что самое главное — это не отступать. — Он помолчал. — Хотя когда чувствуешь, что для тебя в этих отношениях смысл жизни — фиг отступишь. Сейчас, конечно, уже не так, и слава богу, что не так. Как я его душил тогда своей любовью, своими требованиями… Однако это дало результат. Видимо, в любви тоже бывает разное время: когда наступать, когда отступить. Когда уйти насовсем, а когда и вернуться. Слушай, — он потянулся на соседний валун за майкой, — если мы пробудем здесь еще хоть пару минут, я сгорю, и тогда тебе точно достанется от Хоакина, потому что ты старше и недосмотрел. А когда он в гневе, его лучше обходить ооочень далеко.

Проводив Эстебана до калитки, Лестрейд поднялся к началу лавандового поля. Здесь росли вперемешку лиственные деревья и сосны, и он немного побродил в тени, раскидывая носками сандалий прошлогодние шишки и раздумывая над словами соседа и над вчерашним поступком Майкрофта. Зачем тот сидел на крыльце так долго? Из пачки исчезла только одна сигарета. Может, на самом деле подходил к окну соседской кухни подслушивать?

Лестрейду очень хотелось надеяться, что Майкрофт все же, несмотря на свой собственный запрет, пытался столкнуться с ним, но, наверное, он, Лестрейд, просто ищет в темной комнате кошку, которой нет. Точнее, кота Шредингера — это бы Майкрофту подошло больше. Зачем он, Лестрейд, добивается этих отношений? Ведь и будущее с Майкрофтом — один сплошной кот Шредингера. Характер у него, прямо скажем, отвратительный, и работа — под стать. «Я дерусь, потому что дерусь», или?

Он спустился к дому и, войдя в заднюю дверь, прислушался. Шагов наверху не было слышно.

— Придурок, — пробормотал Лестрейд. — Готов прыгать от счастья, даже когда знаешь, что он нервничает, только потому, что он есть.

Срочно требовался кофе. Лестрейд распахнул дверь в кухню и застыл — Майкрофт в халате, отрешенно уставившись в потолок, курил, сидя на дальнем конце кухонного стола. Кофемолка стояла на подоконнике. Лестрейд стал протискиваться между ним и Майкрофтом, и тут Майкрофт встал и Лестрейд рукой нечаянно коснулся его живота.

— О! — сказал он, замерев.

— Заткнись! — рассерженно выпалил Майкрофт и, бросив сигарету в раковину, стремительно вышел из кухни.

Лестрейд вздохнул и сполз на пол между подоконником и столом. У Майкрофта Холмса, который настаивал на отсутствии большого физического влечения, был стояк. У Майкрофта Холмса определенно был стояк, и, наверное, сложно было бы ошибиться, предположив, что стояло на него, Лестрейда. Что ж, может быть, поэтому Майкрофт его и отдалил. Возможно, такое и вправду случалось с ним нечасто и тогда действительно могло выбить из колеи.

И что с того? Нормальное решение. Стояк мешает работать. Это Лестрейд и по себе прекрасно знал.

— Майк, придурок, — вырвалось у него. — Что ты делаешь со мной? Что мы делаем оба?

Он вскочил и бросился наверх. Исключительно для того, чтобы увидеть, как Холмс входит в свою комнату и за ним захлопывается дверь. Лестрейд подошел к ней и занес руку, чтобы постучать. Услышал, как заскрипела холмсова кровать, и остановился, ушел к себе. Майкрофт прав — в конце концов, обоюдный стояк и бурные эмоции еще не повод, чтобы переворачивать всю жизнь. Если бы Лестрейд поддавался им всякий раз, он бы уже раз пять был женат и, следуя статистике по незащищенным половым актам, раз сорок бы стал отцом.

Спал он в эту ночь плохо, урывками, и каждый раз ему снился один и тот же сон. Издыхающее чудовище с голубыми глазами, подернутыми пеленой, протягивало к нему скользкие щупальца и не могло дотянуться. Лестрейд знал, что если у того получится, то оно будет спасено.