Тот человек

Элизабет, когда они расставались окончательно и когда Лестрейд проявил малодушие и вздумал умолять ее дать им еще один шанс, говорила: «Каждый человек дает лишь столько, сколько он может дать. Грег, я старалась, как могла, пожалуйста, не требуй от меня большего. Иначе я не выдержу и соглашусь, а потом я опять не выдержу, и все пойдет по-старому. Я просто не тот человек, который подходит тебе». Просто надо привыкнуть. В каждых отношениях есть что-то главное, что должно удовлетворяться, что-то очень важное, что можно и для чего существует право требовать, и то, что требовать бесполезно, глупо и нельзя.

— Я слышал, что предсказать мистраль невозможно, однако после него погода обычно хорошая, — невпопад сказал он.

Майкрофт, не глядя на него, кивнул:

— Мне нужно еще поработать, Грегори, я потом спущусь.

— Хорошо, я буду в гостиной.

Эти два дня Лестрейд почти целиком провел внизу. Майкрофт еще утром вторника попросил оставить его на время в покое, и Лестрейд понимал — дело не в том, что случилось накануне. Во всяком случае, диалог, который имел место между ними после пробуждения, это вполне показывал.

Лестрейд тогда застонал, и Майкрофт спросил:

— Спина?

— Болит. Майк, просто ужасно болит. Придется тебе быть снизу во время секса, — пошутил он.

— Я и не… — вспыхнул Майкрофт и осекся.

Они лежали лицом друг к другу, и Лестрейд с удовольствием смотрел, как по веснушчатому лицу и шее Майкрофта расползались красные пятна…

После завтрака Майкрофт сказал:

— Сегодня и завтра мне нужны покой и тишина.

— Все сложно? — поинтересовался Лестрейд.

Майкрофт скривился:

— Скажем так: смерть Клауса все осложнила. Или наоборот — облегчила, я пока не знаю. Но чтобы случился второй вариант, мне нужно очень хорошо поработать.

И Лестрейд вновь взял на себя функции повара, прислуги и даже няньки. Сколько бы он ни поднимался наверх, Майкрофт сидел в одной и той же позе над ноутбуком, что-то бесконечно высчитывал, просматривал документы, даже разговаривал сам с собой. Лестрейд садился рядом, поил его чаем, подсовывал бутерброды или, в зависимости от времени суток, омлет или рагу, угрожая, что начнет кормить с ложечки, если Майкрофт сейчас же не примется есть.

В три утра в ночь на среду он проснулся с четким ощущением, что что-то надо менять. Он прошел в гостиную, взял Майкрофта за руку — конечно, как самый умный, за больную — и выдернул его из кресла. Майкрофт застонал, запротестовал, но пошел за ним. Лестрейд затолкал его в ванную, а потом отвел в постель, разумеется, в свою. На этом месте Майкрофт уже не протестовал, а, оказавшись в объятиях Лестрейда, заснул через пару секунд.

На улице в эти дни была стынь, на море они не ходили из-за шторма, и если Лестрейд и высовывал нос, то только покурить. Эстебан приходил к заднему крыльцу молчаливый, в джинсах и свитере, накинутом на плечи, все думал о чем-то своем и на вопросы отвечал односложно или вообще не отвечал. Когда Лестрейд заглядывал к соседям, Эстебан явно был рад ему, но тут же, предложив кофе, извинялся и возвращался к работе, вся его игривость словно испарилась, Хоакин, в свою очередь, мрачнел с каждым часом и, даже когда был не занят, под предлогом больной головы отказывался играть в шахматы.

Так что сидеть в большой гостиной, пусть и далеко от Майкрофта, было приятнее всего. Лестрейд закрыл ставни, опустил на окна и жалюзи, и тяжелые шторы, принес из сарая корзину дров и обжил диван. К концу второго дня, когда он, развалившись на нем, читал книгу и примерно раз в полчаса делал глоток прекрасного коньяка, гостиная казалась ему воплощением уюта. Снаружи завывал ветер, а здесь было тепло, в камине трещал огонь, да к тому же внутри Лестрейда, разливая жар по всему телу, подрагивала мысль, что Майкрофт сюда «спустится».

Он знал, что Майкрофт заходил сюда утром, когда он сам еще спал, потому что тот завел часы, стоявшие между книжными шкафами. Непонятно, зачем это понадобилось Майкрофту, но было приятно слышать, как время от времени передвигаются стрелки, а в девять часы издали короткий мелодичный звон.

При этом звуке Лестрейд сел, отложил книгу и, сделав глоток, закрыл глаза и представил другую гостиную, их гостиную, одну на двоих, неважно, в доме Майкрофта или где-то еще. Молчаливых стражей, расставленных по периметру комнаты и у дверей в столовую, корзину с дровами, поверх которых рассыпаны шишки. По стенам висят старинные картины, в том числе несколько портретов различных Холмсов, за большими окнами, забранными решетками, виднеются склоняющиеся от ветра деревья. Лестрейд сидит в кресле, а Майкрофт — между его ногами на коврике, или наоборот, и чуть в стороне, положив голову на лапы, дрыхнет поскуливающий во сне рыжий ирландский сеттер.

Он открыл глаза, сделал еще один глоток и замер — Майкрофт был в комнате, осторожно прикрывал дверь.