Фандом: Русские народные сказки, Алиса в Стране чудес, Золотой ключик, или Приключения Буратино, Хроники Нарнии. Все мы живем в своих отдельных Вселенных. Но иногда эти Вселенные сталкиваются и перемешиваются друг с другом, и тогда мы оказываемся рядом. Так возникает… да много чего так возникает…
Добавить в моё избранное
45 мин, 57 сек 1465
— Что, тот самый Артемон? Который с Мальвиной? То есть, у Мальвины?
— Тот самый, — ответил гость, все ближе подходя к теремку.
Патрикеевна не выдержала и прыснула.
— Смешно? — промолвил бультерьер. — Ну-ну, много вас таких смеялось…
— Эй-эй, постой, — с тревогой вмешалась Клара. — Но ведь Артемон — пудель! Я это читала в книжке из библиотеки принцессы! И картинки в той книжке были. На них был пудель нарисован. А ты вроде не похож…
Бультерьер подошел к крыльцу и неожиданно разлегся прямо перед ним. Было видно, что он страшно устал. И с дороги, и вообще — по жизни…
— Я уже привык, что все удивляются, — глухо проворчал он. — Не буду же всем объяснять, что Толстой вообще-то задумал меня именно бультерьером. Грозным защитником хрупкой красавицы. Но цензура намекнула, что негоже «красному графу» пропагандировать зарубежную породу собак. И тогда он со злости решил сделать меня дворнягой и вдобавок переписать сюжет: будто бы я храбро погиб, защищая Мальвину от овчарок-полицейских, подкупленных Карабасом. Написал он, значит, такое, а потом — как сейчас помню! — задумчиво так сказал сам себе:«Нет, друг мой, печальная жизнь и трагическая смерть дворняжки — всё это уже было. Тургенева и Чехова все равно не переплюнешь… Так что не надо ему умирать — ведь в нашей советской стране все должны жить долго и счастливо!» «И выругался длинно — я и не знал, что графы умеют так ругаться… А потом посидел еще немного, грустный такой, вздохнул и сказал:«Да, точно. Лучше, если он будет пуделем. Типичный образ аристократа, трагически застрявшего среди быдла… А вот не хрен было возвращаться из-за границы, идиот!» «И ударил кулаком по столу. Потом он пил всю ночь — я уж надеялся, он и не вспомнит, что надо из меня пуделя делать… Но — нет. Наутро вспомнил. Сидит, перепечатывает текст, везде ставит«пудель» вместо«бультерьер», и приговаривает как заклинание: «Помни, Артемон: на самом деле ты — бультерьер!» «Ну, а слово создателя — закон. Вот я и есть теперь тот, кто есть. И пусть меня на всех картинках пуделем рисуют — я от этого не изменюсь.
Закончив свой рассказ, бультерьер как-то по домашнему свернулся калачиком и почти моментально уснул. Клара вздохнула. Патрикеевна хмыкнула. А Акела сказал:
— В ваших джунглях никогда не знаешь, кого встретишь… Интересно, кто вылезет из этих кустов завтра?
Акела не мог знать, что на следующее утро, чтобы не пропустить самое интересное, надо будет смотреть не в кусты, а вверх, на деревья…
… С утра было прохладно, и все обитатели теремка сидели на крыльце и возле него. Они уже успели позавтракать и теперь расспрашивали у Артемона, как он ухитрился потерять Мальвину, Буратино и других и попасть сюда. Он ответил, что Мальвина бросила театр и уехала из города, а его, Артемона, с собой не взяла, потому что Карабас-Барабас его терпеть не мог.
— А при чем тут Карабас? — не поняла Клара. — Ты ж говорил, что он во всех смыслах сошел со сцены…
— Да, — мрачно ответил пес. — Сошел. И занялся бизнесом. Так разбогател — куда там Буратино с его жалким театриком! Вот Мальвина к нему и ушла, как только он позвал. А я ей там был уже не нужен. Да и мы все — тоже… Пьеро с горя решил утопиться. И знаете, в первый раз в жизни он не показался мне сентиментальным идиотом. Я тоже решил наложить на себя лапы — с ним за компанию. Ведь за компанию не так страшно… Короче, пошли мы на болото, к тетке Тортилле. Прыгнули с берега, Пьеро — первым. Правда, он так и остался лежать на поверхности воды — легонький ведь. Наверное, его потом Тортилла спасла… Вот ведь бестолочь — и утопиться-то толком не смог! Ну а я всё делаю на совесть: разбежался как следует — и головой вниз! Тону и думаю: а ведь Мальвина об этом не узнает… Потом чувствую: меня словно выталкивают наверх. Ах ты черт, думаю, ну как Тортилла не понимает, что иногда ее заботливость ни к чему? Я же умереть хочу, по-настоящему! А она всё толкает да толкает вверх… Хотя, может, это вовсе и не она была? В общем, выполз я на берег — а там все незнакомое. Ни болота, ни Тортиллы… Речка какая-то. И лес, странный такой. Пошел я по нему — и пришел вот сюда.
— А чем тебе лес-то наш не понравился, а? — спросил медведь.
— Почему — не понравился? Я сказал, что он странный, — проворчал бультерьер.
— И что именно в нем такого странного? — допытывался медведь.
— Здесь все выглядит непривычно, — нехотя пояснил Артемон. — Взять хоть пинии… У нас они на зонтики похожи, как полагается, а тут — какие-то треугольные.
— Что еще за пинии? — нахмурился медведь.
— А вот такие деревья, — Артемон махнул головой в сторону невысокой сосны, которая росла недалеко от крыльца.
— Так это ж сосны! — удивился медведь.
— Это пинии. Только у вас они какие-то необычные… — заупрямился пес.
Вялая со сна Кенга, слушая их диалог, задумчиво уставилась на колючие зеленые ветки.
— Тот самый, — ответил гость, все ближе подходя к теремку.
Патрикеевна не выдержала и прыснула.
— Смешно? — промолвил бультерьер. — Ну-ну, много вас таких смеялось…
— Эй-эй, постой, — с тревогой вмешалась Клара. — Но ведь Артемон — пудель! Я это читала в книжке из библиотеки принцессы! И картинки в той книжке были. На них был пудель нарисован. А ты вроде не похож…
Бультерьер подошел к крыльцу и неожиданно разлегся прямо перед ним. Было видно, что он страшно устал. И с дороги, и вообще — по жизни…
— Я уже привык, что все удивляются, — глухо проворчал он. — Не буду же всем объяснять, что Толстой вообще-то задумал меня именно бультерьером. Грозным защитником хрупкой красавицы. Но цензура намекнула, что негоже «красному графу» пропагандировать зарубежную породу собак. И тогда он со злости решил сделать меня дворнягой и вдобавок переписать сюжет: будто бы я храбро погиб, защищая Мальвину от овчарок-полицейских, подкупленных Карабасом. Написал он, значит, такое, а потом — как сейчас помню! — задумчиво так сказал сам себе:«Нет, друг мой, печальная жизнь и трагическая смерть дворняжки — всё это уже было. Тургенева и Чехова все равно не переплюнешь… Так что не надо ему умирать — ведь в нашей советской стране все должны жить долго и счастливо!» «И выругался длинно — я и не знал, что графы умеют так ругаться… А потом посидел еще немного, грустный такой, вздохнул и сказал:«Да, точно. Лучше, если он будет пуделем. Типичный образ аристократа, трагически застрявшего среди быдла… А вот не хрен было возвращаться из-за границы, идиот!» «И ударил кулаком по столу. Потом он пил всю ночь — я уж надеялся, он и не вспомнит, что надо из меня пуделя делать… Но — нет. Наутро вспомнил. Сидит, перепечатывает текст, везде ставит«пудель» вместо«бультерьер», и приговаривает как заклинание: «Помни, Артемон: на самом деле ты — бультерьер!» «Ну, а слово создателя — закон. Вот я и есть теперь тот, кто есть. И пусть меня на всех картинках пуделем рисуют — я от этого не изменюсь.
Закончив свой рассказ, бультерьер как-то по домашнему свернулся калачиком и почти моментально уснул. Клара вздохнула. Патрикеевна хмыкнула. А Акела сказал:
— В ваших джунглях никогда не знаешь, кого встретишь… Интересно, кто вылезет из этих кустов завтра?
Акела не мог знать, что на следующее утро, чтобы не пропустить самое интересное, надо будет смотреть не в кусты, а вверх, на деревья…
… С утра было прохладно, и все обитатели теремка сидели на крыльце и возле него. Они уже успели позавтракать и теперь расспрашивали у Артемона, как он ухитрился потерять Мальвину, Буратино и других и попасть сюда. Он ответил, что Мальвина бросила театр и уехала из города, а его, Артемона, с собой не взяла, потому что Карабас-Барабас его терпеть не мог.
— А при чем тут Карабас? — не поняла Клара. — Ты ж говорил, что он во всех смыслах сошел со сцены…
— Да, — мрачно ответил пес. — Сошел. И занялся бизнесом. Так разбогател — куда там Буратино с его жалким театриком! Вот Мальвина к нему и ушла, как только он позвал. А я ей там был уже не нужен. Да и мы все — тоже… Пьеро с горя решил утопиться. И знаете, в первый раз в жизни он не показался мне сентиментальным идиотом. Я тоже решил наложить на себя лапы — с ним за компанию. Ведь за компанию не так страшно… Короче, пошли мы на болото, к тетке Тортилле. Прыгнули с берега, Пьеро — первым. Правда, он так и остался лежать на поверхности воды — легонький ведь. Наверное, его потом Тортилла спасла… Вот ведь бестолочь — и утопиться-то толком не смог! Ну а я всё делаю на совесть: разбежался как следует — и головой вниз! Тону и думаю: а ведь Мальвина об этом не узнает… Потом чувствую: меня словно выталкивают наверх. Ах ты черт, думаю, ну как Тортилла не понимает, что иногда ее заботливость ни к чему? Я же умереть хочу, по-настоящему! А она всё толкает да толкает вверх… Хотя, может, это вовсе и не она была? В общем, выполз я на берег — а там все незнакомое. Ни болота, ни Тортиллы… Речка какая-то. И лес, странный такой. Пошел я по нему — и пришел вот сюда.
— А чем тебе лес-то наш не понравился, а? — спросил медведь.
— Почему — не понравился? Я сказал, что он странный, — проворчал бультерьер.
— И что именно в нем такого странного? — допытывался медведь.
— Здесь все выглядит непривычно, — нехотя пояснил Артемон. — Взять хоть пинии… У нас они на зонтики похожи, как полагается, а тут — какие-то треугольные.
— Что еще за пинии? — нахмурился медведь.
— А вот такие деревья, — Артемон махнул головой в сторону невысокой сосны, которая росла недалеко от крыльца.
— Так это ж сосны! — удивился медведь.
— Это пинии. Только у вас они какие-то необычные… — заупрямился пес.
Вялая со сна Кенга, слушая их диалог, задумчиво уставилась на колючие зеленые ветки.
Страница 5 из 13
