Дорогой друг

До беременности она отличалась отменным здоровьем, но хрупкость ее телосложения нельзя было отметать. В то утро, однако, она чувствовала себя хорошо. Позавтракав, мы принялись в очередной раз обсуждать подходящие имена. Я не хотел этого делать, но Мэри находила в этом большое успокоение. Я зачитывал ей вслух описания из справочника, когда она внезапно, положив свою маленькую ручку мне на запястье, прервала меня.

— Вы, кажется, несчастливы со мной, Джон, — сказала она.

Я ахнул и попытался было запротестовать.

— Нет, нет, не перебивайте меня, — упрямо вздернув нос, продолжила Мэри. — Вы несчастливы, и я вижу это настолько ясно, насколько вижу, что это не моя вина.

Я с нервным смешком принялся уговаривать ее, что это все чушь, что ей просто почудилось, что она моя милая, дорогая жена, я люблю ее и дороже ее у меня никого нет. Кажется, мне удалось убедить ее в ее неправоте, однако после обеда, когда она прилегла, я пошел к себе в кабинет, вынул записную книжку, в которую я за два года написал только половину рассказа, и в этот миг почувствовал, как слезы катятся из моих глаз. Это было началом конца, и я не мог его остановить. Я медленно шагал к пропасти — выбору оставить Мэри или всю жизнь изворачиваться и лгать, и я не мог представить себе, как я его совершу.

Кое-как мне удалось успокоиться. Я принялся убеждать себя, что в том, чтобы жить в нелюбви, нет ничего нового, что я испытываю к Мэри множество прекрасных чувств, что восхищение, доверие и благодарность никуда не денутся, и что, в конце концов, вскоре в нашей семье появится ребенок, который еще больше нас соединит. В том, что Мэри будет прекрасной матерью, я был уверен. А моя ложь… что ж, видимо, это мое наказание за мое собственное преступление против бога и людей. И я сделаю все, чтобы Мэри не страдала из-за него.

Два месяца до родов я старался проводить с ней каждую свободную минуту. Мы еще больше сблизились, и я как никогда злился на Холмса: я действительно мог бы быть счастлив с Мэри, если бы не он. С другой стороны, по злой иронии судьбы я и познакомился-то с ней только благодаря ему. Ведь Мэри была компаньонкой миссис Форрестер, которой он когда-то помог.

Я был так зол на него, что, когда в начале ноября от него пришла очередная открытка, я порвал ее, не читая. Мэри принесла мне ее обрывки после обеда.

— Я нашла это в корзине, Джон, — сказала она. — Дорогой мой, ваша рассеянность начинает меня пугать.

Пришлось, скрипя зубами, прочитать, что на Холмса производит неприятное впечатление осенняя Венеция и что, если бы не дело, из-за которого он вынужден оставаться там, он бы давно уже отбыл в Париж.

Стоило Мэри отойти, как я порвал каждый обрывок на множество мелких кусочков и выбросил в камин. Потом вывалил в огонь весь ящик. За два года открыток накопилось двадцать семь штук. Вывалил и мстительно смотрел, как пламя их уничтожает. Потом привалился к стене, вытирая пот со лба, и думал, какой же я невыносимый идиот. И что-то, словно какая-то нить внутри меня, рвалось, рвалось…

Не выдержав, я шагнул к камину, надеясь спасти хоть пару открыток, но в этот момент вбежала наша служанка с криками, что миссис Ватсон плохо. Я помчался на второй этаж. Мэри лежала поперек кушетки, прижимая руки к животу. В глазах ее был испуг.

— Кажется, начинается, — пролепетала она.

С этого момента начались три недели моего маленького личного ада. Мэри ужасно мучилась, но не родила и к вечеру. Было очевидно, что придется делать кесарево сечение. Операцию делал мой коллега доктор Бертон, меня выгнали из комнаты, и миссис Форрестер удерживала меня в гостиной, пресекая все попытки подняться наверх. Наконец принесли ребенка, мальчика. Одного взгляда на него мне хватило, чтобы понять, что он не проживет и нескольких часов. Вместо плача из маленького горла вырывался только хрип. Бертон что-то говорил, кажется, про пуповину, которая задушила его.

Я бросился в спальню. Мэри лежала в забытьи. Я просидел всю ночь, сжимая ее руку. К утру она ненадолго пришла в себя и принялась звать меня.

— Джон, ну как же так? — спрашивала она.

Около полудня я заснул, меня сменила служанка, потом я обнаружил себя в гостиной, Бертон говорил, что ничего нельзя было поделать, а я не понимал, про кого он говорит — про Мэри или ребенка. Ребенка мы похоронили на следующее утро. Не знаю, кто распоряжался всем, наверное, миссис Форрестер.

Вернувшись, я снова поднялся в спальню. Мэри вертелась так, будто ее жарили на раскаленной сковороде, и кричала. О кожу на ее лбу можно было обжечься. Я смотрел на нее и думал, что это мое наказание за любовь. Так я впервые выговорил это слово по отношению к нему. Это мое наказание за любовь, за желание близости с тем, кого я любил. Я твердил себе это в каком-то исступлении, правда, не совсем понимая, при чем тут Мэри. Почему, если наказанным должен был быть я, бог наказывал моего маленького сына и мою ни в чем не повинную жену?